Начинаем публиковать рассказы!: 15 комментариев

  1. Миша

    Хочу попробовать груповой секс с двумя дамами девушками без разницы чтоб они меня поставили раком и трахнули одна старпоном в попу другая другая дала полизать свою пилотку

  2. Миша

    Милые женщины девушки старпонессы отзовитесь люблю Куни хочу попробовать старпон

  3. Освободившийся раб.

    В день своего 18-летия Олег, инфантильный парень, проснулся несколько позже обычного. Было лето, учёба в институте ещё не началась, и он, тем более в честь праздника, не отказал себе в удовольствии «полениться». Нехотя потянувшись, он рассмотрел СМС-ки в телефоне. Все они были от матери, уже несколько дней находящейся в командировке. В одной из них она поздравляла его с днём рождения, в другой уведомляла, где лежит спрятанный ею перед отъездом в командировку подарок для него, и предупреждала, что командировка может затянуться, и пусть он наконец-то научится обходиться самостоятельно, не оглядываясь на неё. Если потребуются деньги, пусть позвонит, но при этом ему следует объяснить, на что он истратил те, что были оставлены ему перед её отъездом.
    Подарок на этот раз оказался в виде денег. Его Олежка мог потратить на своё усмотрение. Конечно, парень он был очень несамостоятельный, типичный «маменькин сынок, причём «как маленький». Вкупе со своей стеснительностью, граничащей с «диковатостью», он оказывался настоящим «домашним ребёнком», мало приспособленным к жизни, пугающимся всякой её новизны, и очень остро переживающим её острые моменты. Даже в институт он поступил на самый «лёгкий» факультет, лишь бы избежать службы в армии. Девушек он стеснялся, и скорее даже от страха — «что там будет дальше?» — старался с ними не знакомиться, у него не было и школьных подруг. Круг друзей также был крайне ограничен. Отца он не помнил лет с трёх, мамины родители жили в другом городе…
    Но этот день всецело был «его», и он уже решил, куда потратить часть подаренных ему денег. Для начала он позвонил в несколько кафе, в одном из них заказал столик на нескольких своих близких друзей, которые были такими же «домашними мальчиками», как и он сам. От приглашения никто из них не отказался, и около шести вечера они, все пятеро, включая именинника, собрались там. Стол, разумеется, был «детским»: никто из них в жизни ещё не пробовал даже курить, не говоря уже о даже самом легком алкоголе. Сладости, кофе и чай, лимонад, фрукты — этого было достаточно. Все на радовались как дети, а так как время подходило к девяти часам, то родители друзей стали им звонить с требованиями вернуться домой. Так, распрощавшись со всеми, он решил ещё немного посидеть, наслаждаясь своей свободой.
    Ещё пока он был в компании друзей, выслушивая их поздравления и пожелания, он уже каким-то более чутьём, чем взглядом заметил через пару столов от себя двух девушек, примерно чуть постарше него. Они как-то по-особенному бросали на него взгляды, смотрели чересчур пристально, иногда переговариваясь меж собой при этом. До него даже донеслось слово «Ботан!», но имел ли этот разговор отношение к нему, он не стал задумываться.
    Пока оставалось время заказа столика, он сидел в задумчивом одиночестве, и перенасыщенный уже, лениво доедал кусок торта на тарелке. Так, ушедший в себя, он и не заметил, как с обоих боков рядом с ним оказались две эти девушки. Он даже вздрогнул, когда одна из них начала говорить.
    — Чего скучаем? — и с этим вопросом она бесцеремонно взяла кусок торта из оставшегося, который Олежка хотел взять домой на завтра. Вторая девушка тоже не отстала, взяв другой кусок.
    Хотя ему и не хотелось вступать в разговоры с чересчур развязными девками, но они как-то сумели вытянуть его на откровенности, попутно пожирая безо всякого спроса оставшееся на столе. А у него не хватало даже не столько духу, но и едва ли не понимания, что следует немедленно осадить нахалок. Он и не знал, в каких словах это следует выразить. Так, даже не назвав ещё себя, они выспросили у него и как его зовут, и с кем и как живёт, где учился и учится сейчас, какие изучал языки, и даже улицу проживания. Узнав, что у него сегодня как раз день рождения, они буквально насели на него с предложениями продолжить праздник ещё где-нибудь. Девушки буквально подавляли его, и не только своим напором и бесцеремонностью, но и внешним видом. Это были очень рослые упитанные и крупные девки, плотные, широкие в кости, и не просто нахальные, а весьма наглые. Потому они, когда подошёл к концу срок заказа столика, безо всяких вопросов перенесли всё оставшееся и недоеденное на свой столик, и перетащили к себе и Олежку. Там у них оказалась недопитая бутылка вина, и они налили ему рюмку. Никогда не пробовавший спиртного, Олежка с опаской понюхал вино, сделал мелкий глоток.
    — Да чего ты пробуешь, будто это отрава? Или кислота? — со смехом сказала одна из них. — Смотри! — она налила себе рюмку до краёв и опрокинула себе в рот. — Вот так и пей! Совсем ты ещё щегол! — Она запустила ему пальцы в волосы, и пригнула голову. — Пей!
    Олежка глубоко вздохнул, выждал несколько секунд, и в один глоток опустошил рюмку. Откинулся назад. В голове у него зашумело.
    Неизвестно, что сыграло больше роли — его непривычие к алкоголю или то, что до этого он съел много сладкого — но в глазах у него всё поплыло, зашумело в ушах. Как сквозь сон он разговаривал с девушками, почти не понимая значения слов. Оказалось, что беленькую звали Мариной, а вторую, с крашеными в красный цвет волосами — Женькой. Затем, когда он несколько вошёл в себя, Женька предложила ему потанцевать, на что он ответил, что не умеет.
    — Да ты что?! Давай сразу и научим! Ты хотя бы на гитаре бренчать умеешь?
    — На аккордеоне — да, — заплетающимся языком отвечал Олежка. — Не так давно играл на свадьбе у брата моего друга!
    — Ну, тогда чувство ритма должен понимать! Пошли! — потянула его девушка.
    Кафе переходило на «ночной режим работы». Из динамиков полилась музыка, уже танцевали несколько пар. Женька вытянула Олежку на край свободного пространства, и хоть он не танцевал, а лишь перебирал словно ватными ногами, «повела» его в танце. И под эти ритмичные раскачивания телом он почти не заметил, как её рука скользнула в задний карман его джинсов — одеть что-то праздничное он не догадался — и стала мять его ягодицу. Но теперь уже и под влиянием выпитого ему не пришло в голову как надо отбрить наглую девку, он лишь сделал движение попой в сторону и постарался отстраниться. Но Женька обхватила его за плечи, прижав к себе, а второй рукой только крепче вцепилась ему в ягодицу. В это время Марина с кем-то разговаривала по телефону. Находилась она недалеко, некоторые слова были слышны, и могли бы насторожить кого угодно, но только не Олежку, слышащего как сквозь вату обрывки фраз.
    — Да не, совсем щенок… Что ты, восемнадцать есть! Сегодня исполнилось! Просто по жизни салага ещё… Так что не ссы, не совращение… Этот потом не расскажет… Конченый лопух…
    Когда они вернулись к столу, Марина закончила разговор с кем-то, кого она называла Лерой, и тут девушки сказали, что раз уж договаривались продолжить праздник в другом месте, то надо ехать. Тем более, что такси уже вызвано. Была тёплая летняя ночь, они стояли у входа в кафе, и пока не подъехала машина, девки курили и почему-то придерживали Олежку под руки, словно боясь, что он уйдёт.
    Так же разместились и в машине — на заднем сиденье, он был в середине, а девушки по бокам. Ехали не очень долго. Поднялись на лифте на седьмой этаж, Марина ключём открыла дверь.
    Это была двухкомнатная квартира новой планировки. На кухне, явно скучая, сидела ещё одна девушка, в отличии от подруг щуплая, небольшого роста, с жидкой чёлкой и длинными волосами по бокам, которые однако не могли скрыть громадных ушей. Единственно, что было в ней привлекательно — это огромные глаза и длинные, похожие даже на веера, но явно свои, ресницы. На давно не мытом кухонном столе лежали обсосанные кости вяленой рыбы и стояла двухлитровая бутыль пива.
    — Привет! Меня зовут Лера, — встала она навстречу Олежке, в то же время делая двум другим девушкам какие-то знаки глазами.
    Те, так же держа его под локти, повели его в маленькую комнату. Марина ненадолго задержалась, принимая от Леры какую-то вещь и пряча её за спиной. В этой комнате стояла кровать с ворохом подушек и высокий шкаф. Но как только они оказались на середине комнаты, девушки вдруг с силой сжали Олежку меж собой, схватили за руки, свели их внизу. Не успел он опомниться, как на его запястьях защёлкнулись «браслеты» наручников, да не тех игрушечных, что продаются в секс-шопах, а настоящих полицейских. В ту же секунду с него поехали штаны, оголяя округлые выпуклые ягодицы…
    — Какие прелестные булочки! Даже жалко такие портить! А ведь придётся, если не будет слушаться! — со смехом произнесла Женька.
    Олежка только сейчас пришёл в себя.
    — Вы что!… — только и успел выкрикнуть он, и тут же получил такой удар по затылку, что стемнело в глазах.
    — Вот только крикни ещё раз! Придушим как кутёнка! Вино нальём в рот так, что пропадёт в дыхательные пути, и потом ничего не докажут! Слишком резко сосанул из горла, и захлебнулся! — прошипела ему в ухо одна из них. — Вперед!
    Его толкнули на кровать, штаны вместе с трусами были сняты с него полностью, рубашка задрана на плечи. Пока Марина держала его, Женька достала откуда-то клеёнку, подоткнула под него. Парализованный страхом, он лежал, потеряв дар речи. Зачем-то около кровати появился тазик… И только когда в комнату вошла Лера с наполненной кружкой Эсмарха в руке, он понял, что его ожидает. И тогда Олежка отчаянно забился, стараясь вырваться из рук этих извращенок. Но здоровенные Марина с Женькой навалились на него своим пятипудовым весом каждая — одна на плечи и на голову, одновременно сдерживая руки, вторая подмяла под себя его ноги. Лера повесила красный мешок клизмы на один из гвоздей, держащих висящий на стене ковёр, мазала кремом длинный белый наконечник клизмы. Олежка ещё раз вернулся, но был накрепко прижат двумя здоровенными девками. Тут он почувствовал прикосновение прохладных пальцев к своей попе. Пока подруги держали его, Лера уверенной рукой вводила наконечник в его анальное отверстие. И в этот момент он почувствовал прохладу, а затем нарастающую тяжесть в животе. Зачем ему делали клизму, что собрались делать с ним дальше — он просто не воспринимал. Даже ощущение стыда — всё было отрезано какой-то пеленой страха, который сковал, парализовал у него не только тело, мышление, но и восприятие мира, реальности…
    А тяжесть в животе всё нарастала. Даже не осознавая, он хотел выбросить из попы хоть часть этой нагнетаемой туда воды, но Лера как-то хитро зажала ему дырочку заранее намазанной кремом ватой, одновременно придавая наконечнику особое положение внутри его кишечника. И потому заставила вытерпеть процедуру до конца.
    — Садись на таз! — услышал Олежка повелительный окрик. — Обделаешься тут — будет плохо!
    К нему уже стал возвращаться дар речи.
    — Пустите в туалет! — умоляюще завопил он. — Пожалуйста!
    — А не закроешься там? Впрочем… — и Женька достала из шкафа широкий ошейник, со словами «Держи меня, чтобы я не убежал» застегнула его у Олежки на шее, и пристегнула длинную цепочку. — Туалет понятно где? Бегом!
    Олежка, из последних сил сжимая попу, метнулся в уборную. Девушка едва поспевала за ним, и когда она зажгла там свет, было слышно, как с шумом рванулась вода в унитаз из Олежкиной попы. Женька только прикрыла дверь, держа цепочку.
    Что с ним собрались делать дальше, Олежка, в силу своей просто детской жизненной неопытности, не мог и представить. Тем более такого, что девушка с помощью нехитрого приспособления может делать и такое, что раньше в силу физиологии было доступно лишь мужчине…

    Продолжение следует…

  4. Освободившийся раб.

    Из Олежкиной попы вытекли последние капли воды. Ранее ему никогда не делали клизму, если не считать очень давнего случая, когда он был в четыре года оставлен под надзор своей тогда ещё совсем молоденькой тётушки, и та непонятно зачем сделала ему клизму. Но те воспоминания и ощущения давно уже забылись, он хоть и понимал, что это очень неприятно, но не думал, что будет столь мучительно, даже больно…
    Олежка тихонько стукнул в двери, за которыми сидела державшая цепочку-поводок Женька, и попросил расстегнуть на одной руке наручники, чтобы вытереться.
    — Он просит расстегнуть браслет! Чего, будем?
    — Что, хочешь сама подтереть попку малышу? Куда он денется, без штанов? Да и мы тут рядом! Думается, не сбежит! — отвечали подруги.
    Женька велела ему привстать с унитаза, несколько раз поприседать и затем снова сесть, напрягая и потом полностью расслабляя живот, и так повторить раза три-четыре. После того, как у него больше ничего не вышло, она ключом отомкнула браслет на правой руке, шагнула в тесную кабинку туалета, и зажала Олежкину голову между ног. Он вытерся. Подол её недлинной юбки скрывал от него всё, что происходило за её спиной. Кто-то из девок подал ей этот длинный наконечник от клизмы, который она с силой впихнула Олежке в попу, хорошенько прошерудила у него внутри, и вновь приказала сесть на унитаз. Убедившись, что в кишечнике у него ничего не осталось, Женька снова зажала его голову промеж колен, и из бутылки полила водой ему между ягодицами. Велела обсушить попу бумагой. В это же время с него сняли последнее, что на нём оставалось — рубашку, снова застегнули руки в наручники, и она за поводок повела его в большую комнату. Вывела на середину.
    В центре комнаты зачем-то было поставлено кресло. Из маленькой комнаты через пару минут появилась Лера, престранно одетая. В чёрные стринги, чёрный же корсет «под кожу», спереди закрывающий низ живота и грудь, а на спине доходящий от талии до середины спины, чёрные чулки до второй трети бёдер, и чёрные туфли на толстой подошве, с длинющими, просто огромными каблуками. В правой руке она держала сложенный вчетверо ремень, и похлопывала им по ладони левой руки.
    Олежка, совершенно голый и беззащитный, стоял под наглыми оценивающими взглядами девок. В другое время он бы умер со стыда, но сейчас дикий, заслоняющий всё, парализующий соображение страх не позволял ему думать о чем-либо…
    Марина хихикнула, нарушив молчание.
    — Смотрите, а писюн-то у него совсем детский! Будто в жизни никогда не трахал женщин! Видите, кожа не стянута вверх? Закрывает головку! Может, он педик?
    — Да нет, дырочка совсем узенькая, тугая! Едва вошёл наконечник! — отвечала Лера, а Женька кивала головой. — Так что тяжело ему будет, в первые разы! Какой у нас самый тоненький страпик? Я, например, признаю только двусторонний, а этот, самый маленький, где-то сантиметра четыре толщиной. Так что придётся нашему малышу потерпеть! Нам он нужен для нашего удовольствия!
    С этими словами она села в кресло и приняла от Женьки поводок. Сильным рывком заставила Олежку встать на четвереньки, так, что он едва не упал. Притянула к себе вплотную, и распустила ремень во всю длину. Поставила на него ногу, больно вдавив каблук между лопаток.
    — Ты согласен беспрекословно повиноваться, каждому нашему слову? — своим щебечущим мелодичным голосом попросила она, стараясь придать словам властный оттенок.
    До объятого ужасом Олежки совершенно не дошёл не только смысл вопроса, он не мог понять самих слов. Выждав несколько секунд, Лера резко щелканула кончиком ремня по его попе, вытянула вдоль спины.
    — Ты немой? Ты слышал вопрос? Ты что-нибудь понял? Ну, отвечай! — и она вновь протянула его ремнём.
    От жгучей боли Олежка дёрнулся, и издал нечленораздельный звук.
    — Не слышно ответа! — Лера стеганула его во всю силу. — Видимо, ты дебил? Ничего, плётка быстро возвращает разум! — Она сделала знак подругам. — Поищите в нашем инструментарии что-нибудь такое, покрепче прижечь ему зад!
    Олежка приподнял голову.
    — А? Что надо? — жалобно простонал он.
    — Единственный раз, как для особо тупорогого, повторю: ты обещаешь повиноваться каждому нашему слову?
    — Уг-ну… — только и сумел промычать тот.
    — Неясно! — ремень вновь прошёлся по нему; каждый следующий раз Лера старалась попадать по одному и тому же месту. — Скажи человеческим языком, по-животному мы не понимаем! Будешь повиноваться?
    — Да…
    — Не слышу! — и ремень опять обжёг его попу и спину. — Скажи чётко и раздельно, чтобы можно было бы понять: «Я обещаю…». Ну?! — Вновь просвистел ремень.
    — Я… обещаю… повиноваться… — кое-как выдавил он из себя.
    — Повтори! — новый взмах ремнём привёл его в рассудок, и он выговорил полностью:
    — Я обещаю беспрекословно повиноваться каждому слову…
    — … Моих хозяек! Ещё раз, и без запинки! — Лера дважды огрела его.
    Олежке ничего не оставалось, как повторить. На этот раз Лера удовлетворилась ответом.
    — А теперь слушай и вникай: называть нас следует не иначе как «госпожа»! Госпожа Марина, госпожа Лера, госпожа Женя! Так же, если придут другие, они тоже — «госпожа»! Ты здесь ничто, твоё дело — услужать госпожам, беспрекословно исполнять любой приказ! Любой приказ — это закон для тебя здесь, он должен исполняться молниеносно, любое промедление — это провинность, которая будет наказываться очень сильно. Так ты будешь услужать госпожам?
    — Да…
    — Ну нет, это окончательный дебил! Ты не понял, как следует отвечать? — и Лера обожгла его ремнём, ещё и ещё раз. — Говорить следует отчётливо и ясно — «Я хочу услужать госпоже…». Ну?! И делать это нужно, распластавшись ниц! Давай, целуй ногу и говори! — Лера скинула туфлю и поднесла ступню к самому Олежкиному лицу, подкрепляя приказ новым ударом ремнём.
    — Я хочу услужать госпоже Лере, — кое-как, ватным языком произнёс он, боясь рассердить её, и поцеловал воняющую потом ступню чуть пониже пальцев.
    — Более или менее! Теперь возьми в рот большой палец ноги, и соси его, пока я не велю окончить!
    Борясь с отвращением, Олежка коснулся губами кончика её пальца. Хлёсткий, обжигающий удар ремня заставил его поторопиться, и он забрал в рот этот вонючий палец. В другое время его бы сразу вытошнило, но сейчас страх забивал в нём даже чувство брезгливости. И он начал работать губами и языком, обсасывая его. На мгновение промелькнуло, что как хорошо бы было стиснуть покрепче зубы, и сжимать, сжимать челюсти! Но что с ним будет потом? Девушки его если не убьют на месте, то изувечат так! И он продолжал…
    — Всё, хватит! — Лера взяла его за ухо, и он ощутил, насколько жёсткие и сильные у неё пальцы, несмотря на тщедушную внешность. — Теперь выразить свою покорность госпоже Марине! Ты не забыл? Надо подползать к госпоже на брюхе!
    Марина сбросила тапок, Олежка так же поцеловал ей ступню со словами «Я хочу услужать госпоже Марине!», и стал сосать её палец на ноге.
    — Говорят, до жирафа доходит на третьи сутки! Это через уши. А через жопу и спину — смотрите, хватает и трёх минут! — хохотнула Женька. — Теперь ко мне!
    Олежка повторил всё, что делал у других девок, и остался ждать следующих указаний.
    — Теперь пошли! — кто-то из них рванул его за поводок.
    Он попытался было встать на ноги, но был приземлён пинком в затылок.
    — Раб в присутствии госпожи должен иметь одно положение — на четвереньках! Ползти окарачь! — и его с силой поволокли в маленькую комнату.
    Понимал он всё как сквозь туман. Подтащив к кровати, девушки бросили его на неё, подложили под него подушку так, что скованные наручниками руки оказались под подушкой, а сам он лежал на ней животом и бёдрами. Марина села ему на затылок, Женька оседлала ноги. Следом вошла Лера, держа в руках длинный кусок очень жёсткой, пружинистой проволоки с приделанной на одном конце деревянной ручкой. Такую проволоку он видел у дедушки одного из своих друзей, называлась она ОВС. Эта же проволока была разве что несколько тоньше, диаметром миллиметра два-три.
    Лера резко, со свистом, несколько раз взмахнула в воздухе этим металлическим хлыстом…

    Продолжение следует…

  5. Освободившийся раб.

    Вжатый лицом в подушку, Олежка краем глаза заметил это, и понял, что его ждёт. Он попытался закричать, забился. Но из-за подушки получилось лишь какое-то мычание, а сам он, сдерживаемый двумя здоровенными тёлками, смог сделать только какое-то нелепое дёрганье попой.
    Лера слегка прикоснулась стальным прутом к его попе, он вздрогнул от холодного прикосновения.
    — Что, прохладно? — девушка провела прутом взад-вперёд по его попе, едва касаясь кожи. — Сейчас станет теплее, даже жарко! Не бойся, это ещё не наказание, просто мы хотим показать тебе, как будет выглядеть наказание, чтобы ты был послушным мальчиком, и не вздумал делать глупостей. Прививка, так сказать, одна десятая процента от реального наказания, дадим тебе немножечко испытать, испробовать. — И с этими словами она слегка несколько раз похлопала его по попе прутом, и тут же резко, со свистом, хлестанула.
    От боли, казалось идущей как бы из глубины тела, Олежка судорожно затрясся и задёргался.
    — Это только вполсилы, — как сквозь вату донёсся до него голос Леры, — а вот это будет уже покрепче!
    Вновь свист прута, и прожигающая тело боль буквально заполнила его всего. Лера дала ему перевести дух, и со словами «А вот это — уже в полную силу!» — стеганула в третий раз.
    В мозгу у Олежки словно сверкнул десяток молний. Возникшая как из глубины тела ни с чем не сравнимая боль огненной волной затопила его всего. Ему казалось, что он летит в какую-то чёрную пустоту. Возможно, на пару секунд он потерял сознание. Судорожно корчась, Олежка закричал, но подушка, в которую было вдавлено его лицо широченной попой Марины, сидевшей у него на голове, поглотила все звуки, наружу вышло лишь какое-то мычание. Только спустя минуту-другую он начал осмысливать реальность.
    Лера слегка, почти что ласково, едва касаясь кожи, несколько раз погладила Олежку холодным прутом по невыносимо болевшей попе, окончательно приведя его в чувство.
    — Теперь ты понимаешь, как будет выглядеть настоящая порка? — кое-как дошёл до его слуха голос Леры. — А если таких ударов, как этот, самый последний, ты получишь тридцать? Или пятьдесят? От каждой, в тот момент здесь присутствующей госпожи! Вот ещё, чтобы покрепче запомнил! — и с этими словами она снова нанесла такой же силы обжигающий удар.
    На этот раз Олежка не терял сознания, но от нечеловеческой боли он опять задёргался как в конвульсиях, судороги волнами проходили по его телу. Дождавшись, когда пройдут эти конвульсии и стоны, девушка ещё раз со свистом опустила прут поперёк Олежкиной попы. И снова тело его затряслось и задёргалось, боль, словно жидкий огонь заполнила его.
    По знаку Леры Марина сдвинулась немного ниже, освобождая Олежке голову. Его трясло как в лихорадке, зубы стучали.
    — Запомни, — обратилась к нему Лера, — ты не смеешь задавать вопросы госпожам! И вообще твой рот должен открываться только в том случае, если кто-то из госпожей тебя о чём-то спрашивает! Всё понял?
    — Угу… — слабо выдавил из себя Олежка. И тут же понял, какую оплошность он совершил, но было поздно. Заполняя тело жгучей непереносимой болью, прут со свистом лёг поперёк его попы, и когда ослабли идущие по его телу судороги — вторично.
    — Да, госпожа Лера! — успел он выдохнуть, пока та не хлестнула его ещё раз.
    — То-то же! Видите, как хорошо освежает память хорошая вздрючка! — со смешком обратилась Лера к подругам. — Но он допустил провинность, и за это должен быть наказан! Думаю, на первый раз хватит и по пять ударов от каждой из нас?
    Марина опять пересела Олежке на затылок. Лера потрепала его прутом по попе, около распухших рубцов, нежно похлопала несколько раз, и начала теперь уже наказание.
    Секла она размеренно, с оттяжкой, резко кладя прут, на последнем движении удара давая ему наибольшую резкость, так, что получался хлёсткий, очень болезненный щелчок, и после каждого удара делала продолжительные паузы, давая боли распространиться, ожидая, пока в Олежкином теле не пройдут и не угаснут конвульсивные судороги. Он корчился, выл в подушку, жгучая нестерпимая боль багровым огнём застилала глаза.
    — Видишь, что значит только неправильно ответить госпоже? — произнесла Лера, снова потрепав Олежку прутом по попе. — Ничего не поделаешь, сейчас продолжит другая госпожа. Кто там будет следующий?
    — А давай-ка я! — ответила Марина. Она слезла с Олежки, придерживая его за спину, хоть это было и излишней предосторожностью. Измученный болью, потерявшей от страха способность мыслить, он и не думал о каком-то сопротивлении. Лера уселась ему на затылок голыми ягодицами, и у Олежки закружилась голова от идущего у неё из-под стрингов целого «букета» тошнотворных «ароматов». Видимо, гигиену она не уважала, или просто так получилось на этот раз.
    — Мне кайфово страпонить отхлёстанную попку, — со смехом объявила Марина, взмахивая прутом. — Я тоже! — поддержала её Женька.
    — Сегодня развальцуем твою жопу! — И Марина даже сильнее, чем Лера, прошлась Олежке по попе.
    Не зная, что это означает, он лишь понял, что главные испытания ещё впереди…
    Ко времени, когда Марина выдала ему свою порцию угощения, Олежка уже совсем изнемог. Дыхание у него прерывалось, крупный едучий пот катился по всему телу. И когда Женька стеганула его во второй раз, он словно упал в какую-то чёрную реку, которая понесла его куда-то…
    Но девки были опытны. Сразу заметив, что с жертвой что-то не так, Женька прекратила истязание, принесла бутыль с водой и несколько раз дунула ему брызгами на спину, смочила лоб и виски, окончательно привела в себя, и закончила наказание.
    Лера с Мариной слезли с Олежки. Подушку выдернули из-под него, наручники перестегнули так, чтобы руки у него были одна на другой, ладонями навстречу друг другу, не внизу, а впереди. Он со стоном повернулся, но тут же едва не закричал, когда коснулся кровати дико горевшей, болевшей попой. И вытянулся на животе, уткнувшись лицом в локоть.
    Девки вновь навалились на него, Лера вылила на его ягодицу пригоршню какой-то жидкости, пахнущей спиртом и ментолом, начала втирать, и Олежка подпрыгнул и взвизгнул от дикого жжения, словно на него плеснули кипятком. Не обращая внимания, Лера так же обработала вторую половинку его попы, и когда она заканчивала, боль от порки несколько поутихла, хоть и сильно жгло от препарата.
    Ему дали отдохнуть несколько минут, и когда он наполовину пришёл в себя, в комнате появилась Лера. Теперь она была совершенно голая, волосы были сзади собраны в хвост, совершенно не скрывая оттопыренные и огромные, буквально с ладонь, уши. Но главное — ниже живота, почти между ногами у неё торчала какая-то штуковина, полностью имитирующая мужской член, толщиной с запястье руки и длиною сантиметров двадцать, явно имеющая и другую сторону, вставленную в её влагалище, и вся эта конструкция держалась на тонких ремешках, охватывающих её талию, а также пропущенных между ног и наискосок обнимающих по ягодицам. И тогда Олежка понял абсолютно всё, что сейчас с ним собираются делать. И от чувства беспомощности и бессилия, от ощущения близящегося унижения он затрясся в рыданиях.
    Лера положила прохладную ладонь Олежке между лопаток. Подруги топтались рядом. Эта некрасивая и неопрятная девушка явно была главной в этой банде, по возрасту ли — ей было года двадцать три против двадцатилетних подруг, — или квартира, где происходили сборища, принадлежала ей, но было ясно, что именно ей принадлежало и «право первой ночи». Подружки в это время спорили, какая из них следующая будет пробовать новую жертву.
    — Потянем карту, у кого будет старше масть, та из нас пойдёт следующей, — наконец порешили они. Через минуту из соседней комнаты донёсся радостный Маринин визг — следующей была она. Затем они вернулись — на всякий случай, если Лере потребуется помощь в усмирении жертвы.
    — Ты можешь как угодно зажиматься, не пускать в себя, но я всё равно захоломандрячу тебе, — стала разъяснять Олежке Лера. — И чем больше ты будешь сопротивляться, тем сильнее я буду пихать в тебя, а значит, тем больнее тебе будет. Станешь отбиваться — выпорем так, что сегодняшняя порка покажется тебе милой лаской. Так что в твоих интересах полностью расслабиться и отдаться. Ясно?
    — Целку рвать всегда больно! — ржали подруги. — Раз пять будет очень больно, а потом ещё столько же — просто больно!
    — Давай, не противься, если не хочешь лишних неприятностей! — сказала Лера.
    — Раком, раком!… Рачком, рачком, бочком, бочком!… Сейчас задний выход будем превращать в задний вход! — прихохотывали Марина с Женькой.
    Олежка с тяжелым вздохом повернулся, и подобрав под себя колени, лёг на них животом, и спрятал лицо в сгибе локтя. Подставил попу. Лера тяжело и шумно, словно лошадь, дышала позади него. На его дырочку потекло что-то холодное и скользкое, вроде геля. Груди девушки щекотно прошлись по его спине. Олежка всхлипнул и застонал…

    Продолжение следует…

  6. Освободившийся раб.

    Возбуждая себя, Лера проводила грудями, едва касаясь кожи, Олежке от попы и до лопаток. Нежно, словно лаская, она то мотала ими из стороны в сторону, ненадолго останавливаясь на одном месте, то протягивала ими, прижимаясь сильнее и как бы зигзагами, то шлёпала ими по его спине, перемещая как бы «скачками». Дыхание у неё становилось всё чаще и сильнее, и вот уже она крепко схватила Олежку ставшими горячими ладонями снизу за бедра, и сильно поддёрнула его вверх.
    — Приподними свою каку! Слышишь меня?! — И видя, что он не реагирует, находясь в состоянии ступора, Лера звонко шлёпнула его своей маленькой, но жёсткой ладошкой по его исхлёстанной болевшей попе. — Раком встань! По-нормальному! — Схватив его снизу под бёдра, она с силой дёрнула его на себя и вверх. — Встань по-человечески, б**дь! Раком, как положено!
    Олежка выпрямил колени, попа его приподнялась.
    — Вот так, кое-как сносно! Плечи ниже! — И Лера отпустила ему второй шлепок по другой половинке попы. Подсунула ему под живот стоймя толстую тугую подушку.
    — Тряпку снизу подсунь! Девочка может кончить! — раздался из соседней комнаты смех Марины.
    — Нехай спробует! Всё дочиста вылижет языком! Не мешай! — Лера взобралась выше, и с силой упёрлась подбородком Олежке в плечо около самой шеи, руками подтягиваясь за бёдра. Изо рта у неё неприятно пахло вчерашним перегаром, смешанным с запахом недавно выпитого пива, табаком, луком, чесноком и селёдкой; от подмышек за метр разило потом. Олежка глубже уткнулся лицом в сгиб локтя.
    Округлый утолщённый, смазанный чем-то конец страпона коснулся самой середины Олежкиной дырочки. Его анус рефлекторно съёжился и втянулся вовнутрь. Лера слегка нажала, больно упёрлась подбородком Олежке в то место, где плечо переходило в шею, с силой сжала пальцами его бёдра около самого живота, и сначала короткими и частыми, а затем всё более размашистыми толчками с нарастающими усилиями принялась входить Олежке в попу.
    Сперва конец страпона лишь немножко раздал ему сфинктер. Лера, сцепив руки у него под животом, надавила с силой, присунула вглубь. Олежку резанула боль. Он вскинулся, слегка подпрыгнув, но девушка навалилась на него всем весом, им же надавливая на страпон, и одновременно тянула его на себя, натягивая на этот штырь. Страпон, даже не разжимая, а раздирая сфинктеры, под весом тела Леры и усилиями её рук вломился в Олежкино анальное отверстие. От адской, нечеловеческой боли он разве что не потерял сознание. Глаза застило багрово-чёрной пеленой. Он уже ничего не помнил, кажется он заорал, потому что Лера своей головой вдавила в подушку его лицо. Над своим ухом он ощутил её частое жаркое дыхание.
    Когда он немного обрёл соображение, Лера уже яростно буквально прыгала на нём; ствол страпона ходил в его попе почти всею своей длиной, терзая задний проход. Девушка рычаще хрипела, обдавая Олежку смрадным дыханием, стонала и завывала. Длинный хвост её волос мотался по его правому плечу, руке и щеке. Вот она вытащила страпон полностью, и тут же снова вжала его Олежке в попу. И опять миллионы искр ослепили его, жуткая боль казалось, раздирала мозг. И эта дубина гуляет и гуляет в нём… Снова она вынула из него эту палку, секунда, и такая же боль пронзает Олежку, отдаёт в голове не то выстрелами, не то взрывами…
    Но всякому мучению настаёт и конец. Через минуту после того, как Лера ещё раз вынула и всунула в его попу свою адскую игрушку, она вдруг часто и мелко задёргалась, забилась со стонами и подвываниями, из горла у неё вырвалось нечто как «уаааый», и тотчас же её тело обмякло. По ногам у неё потекла светлая слизистая жидкость, пачкая и Олежку, девушка отвалилась в сторону, с болью вытащив из Олежки страпон, и тяжело дыша, она так пролежала с минуту около него. Сам он распластался, едва дыша, и забыв обо всём, тихо плакал. Стонущая ломящая боль стояла в буквально как взорванном заднем проходе, даже оттеняя боль в ягодицах от недавней порки.
    Лера вышла. За стенкой девки о чём-то щебетали, громко и звонко хохотали, слышались слова «уже не девочка…», «один раз — ещё не пидорас!», и прочие грязные шутки. Олежке это стало казаться каким-то идиотским сном, но тут открылась дверь, и в комнате, сально улыбаясь и потирая руки, появилась голая Марина. Её страпон, хоть и несколько тоньше, был длиннее, и крепился на чёрные кожаные трусики. Было непонятно, имел ли он вторую сторону, кажется нет. Девка встала на кровать коленом, и больно шлёпнула Олежку по попе.
    — Развалился как король! Или не понимаешь, какое положение должен иметь раб, когда приходит госпожа со страпоном? Ну?!
    Олежка слабо шевельнулся. После перенесённого соображение ещё не полностью подчинялось ему. Вторым шлепком Марина несколько привела его в чувство.
    — Видать, твоя жопа хочет, чтобы по ней хорошенько погулял арапник? Да, как ни крутись, а без кнута не обойтись! Э! Девчата! — уже крикнула Марина. — Кажется, воспитание не пошло ему впрок! — В двери сунулись Женька с Лерой. — Надо б ещё раз укротить строптивого!
    — Нет, нет, это я так, не всё подумал! Только пожалуйста, не бейте меня! Что надо делать? — проныл Олежка; лицо у него было залито слезами.
    — Во как! — хохотнула Марина. — Одна только тень плети сразу возвращает сознание и разум! Что надо делать? Додумаешься сам, или хлыст тебе в помощь?
    Вздыхая и привсхлипывая, Олежка встал на колени. Упёрся лбом в подушку. Лера с Женькой сразу ушли, Марина обхватила руками вздрагивающее Олежкино тело.
    — Срачень повыше подвздёрни! — Он подобрался в комок, но Марина шлёпнула его, ещё и ещё раз. — Выше сраку! Ещё! Спину прогни! Ещё повыше срачину вздёрни! — Ей видимо доставляло удовольствие от вульгарных выражений, которыми она унижала жертву.
    Олежка поставил попу почти вертикально. Марина капнула гелем на его пульсирующую дёргающуюся дырочку, налезла на него, и приставив страпон к его анальному отверстию, налегла, грубо и бесцеремонно, всем своим весом, одной рукой держа Олежку под живот, а другой опираясь ему на голову.
    От боли он чуть не упал на живот. Марина позволила ему встать поудобнее, и делая волнообразные движения телом, принялась двигать столб страпона взад и вперёд, на входе замедляя движение и подёргивая тазом.
    К счастью, она не вынимала страпон полностью как Лера, но бушевала в Олежкиной дырочке вдвое сильнее, в немалой степени благодаря своему крупному весу. Кончила она очень бурно, сильно дёргаясь как в конвульсиях. Почти бессознательно её трясло как в припадках, корёжило, и она едва не разорвала Олежке задний проход. Со стонами Марина отвалилась назад; из-под кожаных трусиков у неё по ногам текли струйками выделения.
    Дождавшись, когда она, вся ещё пылая, покинет комнату, Олежка вытянулся, и дрожа как в лихорадке, стал лишь ожидать, что с ним будет дальше. Надеяться можно было только на худшее.
    И это худшее не заставило себя ждать. В комнату широким резким шагом влетела Женька, злая как десять павианов. Своенравной девке было в смерть как обидно, что она оказалась в последней очереди, но не имея возможности излить свою досаду — сама ж потянула карту из колоды — она решила отыграться на беззащитном Олежке. В одной руке Женька несла страпон на ремнях, несколько короче, чем у Леры, но потолще, массивней, в другой же — тонкий длинный и гибкий пластиковый прут, расщеплённый надвое на треть своей длины, и концы его были несколько разведены.
    Не успел Олежка и чего-то понять, он даже не заметил быстрый взмах, как девка жиганула его наискосок попы, попав концами прута в нежную складку в самом низу попы. Олежке показалось, что под кожу и глубже вплеснуло расплавленным металлом. С криком он подпрыгнул на животе, но Женька огрела его ещё больнее.
    — Цыц! А ну на пол! С кровати вставай! — Она жвыкнула его снова, схватила за ошейник и рванула так, что Олежке едва не перекрыло дыхание. Следующим рывком он полетел с кровати. — Встал! И нагнись! — раздался властный окрик.
    И тотчас же его голова оказалась как в тисках зажата между широченных Женькиных бёдер. От жалящего словно огнём удара прутом он подпрыгнул, но Женька подхватила его под живот, и хлестала, хлестала, хлестала, непонятно за что. Просто заводя себя. После швырнула его на кровать, и стала пристёгивать свою ужасную игрушку.
    Олежка успел заметить, что выкрашенные хною волосы на Женькином лобке круто завиты вверх несколькими валиками, и только по сторонам заплетены в две тонюсенькие косички, которые и щекотали ему шею, когда его голова была зажата между её ног. Женька же в это время продела ноги в петли страпона, расставила пошире свои необъятные ляжки, вжала между губками влагалища какой-то округлый выступ неправильной яйцевидной формы на другой стороне страпона очень выпуклый в середине, и как бы срезанный у тонкого конца, с бугорками для массирования клитора и точки «G», расположив его так, чтобы он занял нужное ей положение. Затем застегнула поясок, затянула петли на бёдрах, и от них, а также между ног крепко притянула ремешки к пояску. Ещё несколько раз наспех, а потому не так сильно, но всё равно очень больно настегала Олежку по голой попе.
    — Ну, держися чья-то срака! Мой страп, твоя жопа! А ну вставай как положено! Или ещё накалить? — и поперёк Олежкиной попы вздулся ещё один рубец.
    Олежка послушно встал на колени, и прогнув спину, подобрал живот и грудь почти к самым ногам. Задрал кверху попу, приняв почти что форму буквы «Л». Женька хохотнула, и стегнула его кончиком прута по самому краю левой ягодицы в середине попы. С удовольствием глядя, как он дёргается и завывает, она оделила его таким же хлёстким щелчком по другой половинке попы.
    — Пониже жопу! Вот так! Только спину прогни, а колени расставь пошире! Правильно! Вот так и останься!
    Новый свист прута, и ещё несколько раз. Олежка дёргался попой, но из страха заработать настоящую порку старался не кричать, а лишь выл в подушку. Женька обмазала его дырочку гелем, взобралась на кровать позади него, и найдя кончиком страпона вход в его попу, безо всяких прелюдий взяла его снизу в замок, несколько раз качнулась взад-вперёд, и с силой вломилась к нему в дырочку. Хоть у Олежки попа и была уже несколько разработана, но Женькино «полено», да с таким резким проникновением, причинило ему боль ещё страшнее, чем когда Лера впервые засунула в него свою игрушку. Он чуть не рухнул на живот, но Женька — а силёнок у неё оказалась немало! — так сдавила ему живот и сжала печень, притягивая к себе и натягивая на страпон, что он едва не потерял сознание. Через несколько фрикций девушка вынула страпон, и вновь вогнала его в Олежку, так же сильно и грубо, словно гвоздь в доску. Снова боль разорвала ему голову тысячей фейерверков…
    Так продолжалось ещё раз пять или шесть. Женьке нравилось делать побольнее, от этого она входила в экстаз, и потому кончила она быстрее, чем Лера или Марина. Но и как Марину, её затрясло, и страпон ходил в Олежкиной дырочке во все стороны, причиняя жуткую боль. Струи соков полились по ногам девушки, орошая и покрывало на кровати.
    Отдышавшись, Женька велела Олежке вылизать выделения с её бёдер, обсосать страпон, несколько раз хлёстко прошлась прутом по его распухшей попе, и принялась играть с его попой. Она то щипала ему края ягодиц, то дёргала его за член со словами вроде «твой петушок когда- нибудь бывал крепким, или от рождения он у тебя не вырос?», потом всунула Олежке в попу сложенные вместе все пять пальцев, и запустила в него кисть руки до самого запястья.
    — О, у тебя уже не жопа, а лоханка! Быстро разработалась! — со смехом проговорила она, и заставила обсосать и вылизать вынутую из его попы свою руку. — Ладно, продолжим! Поскакали, нооо! — Женька бросилась на него как какое-то дикое животное, и с силой всунула Олежке в попу страпон.
    Неизвестно, что творилось в Женькином сознании, какие ассоциации и фантазии рождались в её голове, или она очень хорошо могла понять, что чувствует и переживает шевелящееся под ней тело, но буквально минуты через три она опять затряслась и закричала от сильного оргазма.
    Так повторялось ещё раз пять или шесть. И каждый раз она кончала почти что сразу, иногда даже едва только присунув в его попу. И только когда она порядком устала, Женька ушла к подругам, хорошенько отстегав Олежку прутом.
    Обессиленный Олежка лёг и полностью расслабился. Дикое напряжение спало, лишь нестерпимо болели исхлёстанные ягодицы да задний проход. Он уже думал, что мучения его окончены, вот-вот ему вернут одежду и отпустят домой. Как же он ошибался! Это было только начало, и на сегодня ему предстояло вынести вторую половину мучений. Пускай не столь болезненных, но противных.
    Не прошло и десяти минут, как в комнате снова появилась Лера. Без страпона, но совершенно голая. Покачивая бёдрами, с чувством полного превосходства, она подошла к Олежке, пристегнула цепочку к ошейнику, рванула его с кровати, и огрела прутом, брошенным на полу до того Женькой.
    — Видимо, ты снова забыл, что надо делать, когда приходит госпожа?
    Олежка поспешно спрыгнул на четвереньках с кровати, грохнувшись об пол. Лера ещё раз с десяток протянула его по попе и ляжкам.
    — Тебя снова выпороть? Ты обещал услужать госпожам?
    — Да, госпожа Лера.
    — Тогда почему ты не занял при появлении госпожи подобающее тебе положение — на коленях?
    — Я… ещё не ззнал… Простите меня, госпожа Лера!
    — Хорошо, сейчас драть мы тебя не будем. Днём — посмотрим! Ты очень хорошо поработал попкой, сейчас мы посмотрим, как ты умеешь работать ротиком и язычком! — Лера села на край кровати, широко развела ноги и откинулась назад. С силой потянула за цепочку. — Ты понял, что тебе надлежит делать?
    Олежка обернулся. За его спиной стояли улыбающиеся Женька с Мариной. У каждой в руке был пучок из пластиковых прутьев с раздвоенным концом, штук по пять в пучке. Он посмотрел вперёд, увидел щель между напухшими в предвкушении губками Леры, её лобок, заросший довольно длинными светлыми волосами. Его чуть не стошнило. Лера рванула цепочку так, что Олежке показалось, что ещё и чуть, и оторвётся голова. Жалящий удар прутом обжёг его попу. Нелепо подпрыгивая на скованных наручниками руках, не испытывая ничего, кроме безнадёжной обречённости, он пополз к Лере…

    Продолжение следует…

  7. Освободившийся раб.

    Девушка крепко взяла Олежку за ошейник, с силой потянула к себе. Чувства начали к нему возвращаться, и тут он почуял… Нет-нет, даже не почуял — его просто накрыло как волной каким-то непереносимым смрадом. Из промежности у Леры несло смесью запахов мочи, застарелого закисающего пота, именно того специфического запаха пота, свойственного опревшей промежности, и ещё какой-то вони, то ли гнили, не то тухлятины, непонятной Олежкиному обонянию… И вся эта смесь запахов была «покрыта» резкой «селёдочной» отдушкой. И вот ЭТО ему предстояло взять в рот!
    Возможно, это был один из элементов «шоковой дрессировки», когда ему дали крайнюю погань, опробовав которую, он был бы уже нечувствителен ко всему остальному, а пройдя через такое унижение, стал бы послушен во всём. Либо Лера — как Олежка узнал несколько позже — пару дней подряд будучи вдребезину пьяной, не уделяла должного внимания воде и мылу, а сейчас ради какого-то раба мыться и не стала. Или даже «припасла» эти амбре ради той самой «шоковой дрессировки»…
    Олежка рефлексивно прянул назад. От желудка по горлу прокатилась волна спазма. Его бы и вывернуло прямо тут же, но Лера свободным концом цепочки с силой прошлась по его попе, задев верх бедра и поясницу. Адская боль заставила его забыть обо всём, погасила ощущения. Второй и третий удары совершенно превратили Олежку в безвольный кисель. Повинуясь руке Леры, тянувшей его за ошейник, он ткнулся лицом в её промежность, коснулся губами её клитора, мелко затрепетал по нему губами.
    — Вот что кнут животворящий делает! — раздался за спиной голос то ли Марины, то ли Женьки. — Один удар заменит миллион слов! Ну ладно, если будет артачиться — позовёшь! Вздрючим так, что небо с овчинку покажется! Понял? Кукла резиновая! Ты ещё не знаешь, как жарит резиновая трёххвостка! И что такое шлёпалка! А?
    Вселив в него достаточную меру страха, девки удалились. Олежка, повинуясь властным указаниям Леры, лёгкими прикосновениями языка облизал ей клитор, пощипал его губами. Девушка сладостно застонала, откинулась назад. Ошейник она отпустила, и изо всех сил вцепилась в Олежкины волосы, намотала их прядь себе на пальцы. Точно так же он вылизал её губки, но после приказа войти языком вовнутрь несколько помедлил. Хлёсткий удар цепочки вернул его к действительности, и уже не замечая отвращения, он залез языком в вагину и начал усердно работать там, стараясь проникнуть поглубже, понукаемый несильными, но всё же болезненными ударами. Лера пристанывала, часто дыша, по ногам у неё постоянно проходила судорожная дрожь. Выделения заливали Олежке лицо. Наконец девушка сдавленно и тонко закричала, тело её изогнулось и затряслось. Струи слизи буквально окатили Олежку.
    Пока она приходила в себя после сумасшедшего оргазма, Олежка сильно засасывал до предела раскрытым ртом её щель, проводя по ней взад и вперёд языком. Затем Лера повернулась на живот и встала на пол коленями, выпятила довольно далеко назад свою довольно изящную попку. Натянула цепочку.
    — Теперь там! Язычком, язычком! Абсолютно всё внутри!
    Олежка снова промедлил.
    — Позвать? Твоя задница соскучилась по плетям? — Лера дёрнула за цепочку, и когда он коснулся губами края её ягодицы, она протянула руку назад и сгребла его за волосы.
    Вопреки Олежкиным опасениям, попа у Леры оказалась достаточно чистой, во всяком случае без засохшего внутри дерьма. Естественный запах конечно бил в нос, но страх перед поркой был настолько силён, что отбивал даже рвотный рефлекс. Олежка послушно прошёлся языком сначала по краю одной половинки её попы, зашёл вглубь. Точно так же облизал другую сторону, и в середине. Единственно что он с ужасом думал, то это как он будет касаться языком самой середины, самой дырочки ануса. Но безжалостная рука Леры крепко дёрнула его за волосы.
    — Ну?! Ничего не забыл? Не пропустил? Заканчивай!
    Из последних сил борясь с брезгливостью, он обошёл языком вокруг её анального отверстия, коснулся середины, и так повторил несколько раз. Лера засопела, по телу её вновь прошла лёгкая дрожь, и через минуту она уже вставала.
    Долго ждать Олежке не пришлось. Как только Лера исчезла за дверью, тут же, почти что разминувшись с нею в дверном проёме, в комнату зашла Марина. Видимо, та же очерёдность сохранялась у них и в получении куни. Тоже совершенно голая, она, так же как и Лера, уселась на краю кровати, и потянула Олежку за цепочку. Тот так же покорно взял губами её клитор, начал засасывать и облизывать щёлку… Хотя все естественные запахи, и достаточно сильные, исходили и от Марины, но, по крайней мере, от неё не смердело как от вонючки Леры. Единственно, что тот же самый «селёдочный» дух был примешан и к запаху её мочи — видимо девчонки в последнее время хорошо налегали на солёную рыбу. Отросшие концы волос на лобке были подстрижены, сами волосы сформированы по краям, имели форму пушистого комочка, и потому не были сырыми от мочи. Поэтому Олежка безо всяких подхлёстываний справился со всеми её пожеланиями. Разумеется, у Марины были и собственные капризы: ей хотелось, чтобы Олежка засовывал язык ей и в попу, что у него не получилось, за что он после окончания своей «работы» был отхлёстан цепочкой. Но Олежка был уже настолько измучен и изнемождён, что даже реакция на боль у него оказалась притуплена и запоздала — во время порки он лишь тупо вздрагивал, как будто не замечая жгучих, огнём проходящих через тело ударов, которые сейчас не могли вывести его из оцепенения.
    Однако в целом госпожа осталась довольна — во время куни Марина несколько раз получила оргазм, её трясло, а Олежкино лицо было сплошь залито её выделениями. Потому и порку он получил не слишком продолжительную.
    Последняя, Женька, почему-то долго не приходила. У Олежки даже зародилась где-то внутри смутная надежда и подсознательная радость, что та либо устала, уснула, либо просто не хочет куни. Но через десяток минут послышался шум спускаемой в унитазе воды, и вскорости в комнату по-своему быстро заскочила Женька. Тоже голая, как и подруги, без лишних слов и церемоний она с ходу схватила Олежку за ошейник, пару раз крепко огрела свободным концом цепочки по попе и бедру, и поволокла к кровати. Уселась на краю, и раскинув в стороны свои необъятные ляжки, с Олежкино тело толщиною каждая, подтащила его к себе вплотную. Сгребла за волосы.
    Поскольку она вот только сейчас выкакалась в туалете, все остальные запахи были заглушены вонью свежего кала, хоть и не настолько, чтобы их невозможно было б почуять. Её моча также резко отдавала селёдкой, а запах плохо мытой промежности соперничал с вонью дерьма. Олежку вновь затошнило, но жгучий удар цепочкой и угрозы поркой опять превратили его в безвольное существо. От следующих ударов у него потемнело в глазах. Ушла куда-то брезгливость, всё его существо заполонил страх.
    — Куда воротишь морду?! Прямо, прямо, рыло вперёд! — подхлёстывая его по попе, Женька стала направлять его лицо в нужные ей места.
    Олежка уже стал понимать, прикосновения к каким местам доставляет девкам наибольшее удовольствие. И, чтобы максимально отсрочить вылизывание жопы, хотя бы для того, чтобы там побольше выветрилась вонь, он начал с особым тщанием брать губами её клитор, однако стараясь избегать сырых от мочи косичек, а сама Женька за волосы направляла его лицо так, чтобы нос у него тёрся об её точку «G». С силой засасывая её пизду, он быстро и часто водил языком внутри, крутил им, «обрабатывая» стенки, и стараясь не замечать запахов мочи и «пиздятины», которые были не столь отвратительны, как вонь свежего дерьма. Женька всё сильнее и сильнее притягивала его к себе, сладко постанывала, хрипела, судорожно тряся бёдрами и сжимая ими Олежкину голову. С нею у него продолжалось дольше, чем с другими госпожами, и когда наконец она вторично кончила с завываниями, обильно орошая Олежкино лицо выделениями, повернулась на живот и потащила его лицо к своей заднице, наибольший и самый отвратительный смрад там прошёл.
    Так же старательно, как и спереди, он вылизал у неё между ягодиц, начиная от краёв, снизу вверх, и только когда наступил момент, чтобы прикоснуться языком к «глазку» ануса, горло его сжал рвотный спазм. Женька тотчас же повернулась на бок, не отпуская его волос так прошлась по его попе цепочкой, задев поясницу и низ спины, что у Олежки буквально всё тело прожгло словно огнём.
    — Ну?! Будем кочевряжиться? — второй удар, ещё больнее, заставил его взвыть.
    — Я всё сделаю! Не бейте меня! Госпожа Женя! Я прошу прощения!
    — О, успехи налицо! Плётка — наилучший учитель! Давай заканчивай, а то мне что-то захотелось ещё разок присунуть тебе! В других позах, чтобы разработать твою задницу! Девчата! — крикнула она. — Принесите кто-нибудь мой страпик! — И снова повернувшись, Женька заставила Олежку тщательно вымыть языком её дырочку до следующего оргазма.
    Почти обезумевшей, потерявший способность соображать, Олежка безучастно смотрел, стоя на четвереньках, как Женька пристёгивает свою ужасную игрушку. Стоящие чуть позади Марина и Лера посмеивались.
    — Так для тебя оказался хорош? Вдуй ему поглубже!
    — Освоил профессию лизуна? Это только начало! Ещё потренируем тебя, станешь экстра-профессионалом! У нас все учатся очень быстро!
    — Ещё бы! За каждый косяк плеть погуляет всласть! Приходится стараться!
    — Ремень, он разум в голову вгоняет, к послушанию наставляет!
    — Он уже послушненьким стал! С полувзгляда понимает, не то что несколько часов назад!
    Отсмеявшись, подруги вышли. Женька села на край кровати, потянула за цепочку, поманивая Олежку пальцем.
    — Цып-цып-цып, иди к маме! — она обхватила его за пояс, и заставив встать на ноги, прицелилась его попой, усадила на страпон, и резко посадила к себе на колени.
    Вновь жуткая, нестерпимая боль — страпон оказался ничем не смазанным. Олежка дико вскрикнул, но пухлая Женькина ладонь зажала ему рот. Второй рукой она с силой нажала ему на горло. Крик застрял у него в горле, в глазах поплыло. Женька же стала подбрасывать его, словно качала на коленях. Сухой страпон ходил у него в попе, причиняя достаточную боль. Он то садился попой на её громадные ляжки, то взлетал так, что двадцатисантиметровый страпон почти выходил из его дырочки, и он вновь налезал на него.
    — Ехала лошадка по дороге большой, вдруг повстречался ей камень большой! Лошадка — кувырк, и Олежка свалился! — с этими словами Женька обхватила его за пояс, перевернулась вместе с ним, и положила животом и грудью поперёк кровати. Во время поворота страпон в его попе причинил ему жуткую боль. А девушка коленями раздвинула ему ноги, и продолжала делать фрикции в бешеном темпе. Наконец она часто и быстро задёргалась, застонала с подвываниями, и сразу обмякла.
    Олежка очухался когда его мучительница уже отстёгивала страпон. Рядом, ухмыляясь, стояла Марина.
    — Чего-то и я разохотилась. А ты — ложись на спину! Шнелль, шнелль! — и цепочка снова впилась Олежке в спину, очень больно задев лопатку.
    Олежка как сквозь сон повиновался. Закинул вверх скованные руки. А Марина с неожиданной для своей весьма массивной и тяжеловесной фигуры легкостью одним махом вспрыгнула на него, усевшись прямо на лицо, руками обхватила под головой и вжала лицом себе в промежность. Дальнейших указаний ему не потребовалось, и Олежка начал то облизывать ей клитор, тереться носом об едва ощутимый бугорок в самом низу лобка, то трепетать ртом по её губкам, засовывая язык вовнутрь на всю его длину. Марина ёрзала на нём, хрипло дышала, и наконец разразилась оргазмом, и Олежка едва не захлебнулся от её выделений.
    — Ну, сейчас ты превзошёл сам себя! Учишься не по часам, а по секундам!
    — Так уж ясно, если понимает, что если будет лениться, будет выпорот! — раздался рядом голосок Леры. — Я тоже не могу уняться, надо бы его напоследок сегодня напялить хорошенько!
    Марина села ему выше, почти на самый лоб, и громко пукнула продолжительной руладой едва ли не в самый нос. Олежка сморщился и постарался задержать дыхание.
    — Да, нашему мальчику не скусно! А скуНсно! — захихикала Лера.
    Олежка повернул голову, когда Марина слезла с него. Около кровати находилась Лера, и спереди у неё между ногами опять торчал страпон. В руке она покачивала вторую пару наручников.
    — Ноги подними! Выше! Ещё! — Олежка обречённо выполнил, и она отстегнула одну его руку, и свободный браслет пристегнула к лодыжке. Так же соединила и вторую руку с другой ногой. Велела развести их пошире, а под копчик ему засунула две толстые тугие подушки, так что его дырочка смотрела почти прямо вверх. Олежка понял, и придал попе такое положение, чтобы страпон входил в него, причиняя наименьшую боль. Взялся руками за лодыжки, чтобы «браслеты» не впивались в тело.
    Лера крепко вцепилась пальцами в его ягодицы, нащупала страпоном его анальное отверстие. Навалилась на Олежку сверху, помахала грудями по его плечам, и резко и сильно притянула к себе, вдавливая страпон ему в попу. Ему оставалось лишь придавать дырочке такое положение, чтобы вход был осуществлен с наименьшими повреждениями.
    Снова боль. А девушка, крепко сжимая Олежкины ягодицы, пыхтя и сопя, начала гонять страпон в его попе, иногда вынимая его полностью, и заново всовывая обратно. Она то больно кусала его за правое плечо и около шеи, то тёрлась лицом… Но то ли попа у него уже разработалась, то ли болела так, что новая боль не ощущалась, или от изнемождения чувства притупились почти полностью, или всё вместе, но на сей раз такой дикой и резкой боли Олежка уже не чувствовал.
    Лера получили оргазм, затряслась, приглушённо зарыкала. Заставила вылизать свои выделения с бёдер. Затем вышла из комнаты. Через минуту Олежке было приказано слезть с кровати. Ему швырнули кусок вытертой ковровой дорожки. Заставили лечь на полу. Наручниками застегнули руки за ножкой кровати, а цепочкой крепко связали ноги, сначала обмотав каждую, а затем стянули обе, и пропустив концы цепочки между лодыжек, завязали. Закрыли дверь, и кажется что-то вставили в ручку с другой стороны. Затем девки ещё и занялись лесбийской любовью, кажется все со всеми разом. Они выли и рычали за стенкой, слышались сладостные стоны…
    Но Олежке было уже ни до чего на свете. Он распрямился насколько это было возможно. Наконец-то! Хоть на несколько часов будет перерыв его мучениям! Что его ждёт дальше, он не мог знать, да и не задумывался. Дикое напряжение просто как «упало» куда-то, и он почувствовал во всём теле жуткую боль. Стягивающая ноги цепочка больно впивалась в кожу; горели и ныли рубцы на спине и на ногах, отдавалось резкой болью в рёбрах и лопатке там, где прошлась цепочка. Попа представляла собой один сплошной очаг боли. Ноющей тупой болью дико стонал буквально развороченный задний проход. Ягодицы пылали огнём снаружи, и ныли и саднили на всю их глубину. Жутко болели вспухшие рубцы. И вся эта боль текла, текла и расходилась по всему телу…
    Давно уже накатывалось утро, на улице вовсю гомонили птицы, тянуло утренним холодком несмотря на встающее солнце. И несмотря на жгущую всё тело боль измученный, опозоренный, полностью обессиленный Олежка не заснул, а провалился словно в обморок в какое-то чёрное забытьё.
    Разбужен он был крепким пинком в спину.
    — Разнежился! Ну прям как граф на перине почивать изволят! — услышал он над собой насмешливый голос. Олежка не успел даже рассмотреть, кто это стоит над ним, Марина или Женька, как резкий хлёсткий удар словно калёным железом обжёг его всё ещё болевшую попу. — Ты действительно дебил, раз ещё не можешь взять в толк, что к пробуждению госпожей раб должен быть совершенно проснувшись, и быть готовым к выполнению приказаний!
    После нескольких следующих ударов пластиковым прутом Олежка подскочил.
    — Да, госпожа Марина!
    — Вижу, дрессировка даёт плоды! — усмехнулась та. — Что надо сделать?
    Олежка поцеловал поднесённую к его лицу ступню, облизал подмётку домашней туфли. Марина развязала его ноги, пристегнула цепочку к ошейнику, отомкнула браслет, и затем снова сковала Олежке руки. Дёрнула за цепочку и потащила за собой.
    День уже давно перевалил на вторую половину. Неуклюже подпрыгивая на скованных руках, Олежка на четвереньках поспешал вслед за госпожой. Тащили его явно на кухню. В это время из туалета выходила Лера. Ни слова не говоря, она взяла у Марины цепочку, за волосы рывком поставила Олежку на колени, и стала тереть его лицом об своей лобок, заросший довольно длинными, кудрявящимися волосами, неряшливо свалявшимися. Прижала его ртом к нужному ей месту. Олежке ничего не оставалось, как вылизать и засосать ей клитор, хотя и посещали его мысли, чтобы вцепиться в него зубами. Хоть и попахивало мочой, всё ещё имевшей резкий селёдочный дух, но сейчас по крайней мере, от Леры так не воняло. Видимо, перед кувырканиями с подругами девки всё-таки помылись. Лера меж тем, держа Олежку за волосы, а второй рукой прижимая к себе за затылок, начала вертеть тазом, делая толчки взад и вперёд. Получив удовольствие, его и повели на кухню.
    На табуретке около стола, забросив пятку на колено другой ноги, восседала Женька. В руке она держала длинную, почти с метр, морковковидную плеть без ручки, с ремённой петелькой на месте рукоятки, очень толстую с этой стороны, и совершенно сходящую на нет у кончика. Около порога на полу была поставлена одноразовая миска со сваленными в неё совершенно засохшими как фанера макаронами, когда-то политыми теперь уже засохшим кетчупом, и сверху лежали три или четыре засохших пельменя. Олежку потащили к этой миске, Марина пихнула его ногой в зад.
    — Жри!
    На девчонках одежды был минимум, только почти ничего не скрывающие стринги, да также не скрывающие ничего лифчики. У Женьки даже её косички на пизде были выпростаны из стрингов, и болтались на бёдрах. Олежке вдруг вспомнилось, что римские матроны могли раздеться догола в присутствии рабов именно потому, что не считали тех достойными, чтобы испытывать перед ними стыд, чём-то вроде между домашним скотом и неодушевлёнными предметами.
    Только теперь Олежка почувствовал, как у него сухо во рту, и как хочется пить. Он огляделся, воды рядом не было.
    — Чего зыркаешь? Приказано — жри! — прикрикнула Женька. — Арапника захотелось?
    — Это не арапник, а просто плётка, — поправила её кто-то из подруг.
    — А для меня как-то без разницы, что плеть, что арапник, что шамбок. Назначение-то одно! Ну, а ты чего там застрял? Может, ложку с вилкой тебе подать, повязать салфетку? Жри прямо рылом из корыта!
    — Он со вчерашнего вечера ещё сытенький наверно!
    — Дайте попить! — взмолился Олежка.
    Кончик плети пребольно обжёг ему самый низ попы.
    — Что тебе было сказано? Что твой рот может открываться только когда задаёт вопрос госпожа? Тебя сейчас о чём-то спрашивали? А? Ещё раз повторяю вопрос: спросили тебя чего-то? Не слышу ответ! — и плётка несколько раз со свистом обожгла Олежкину попу.
    — Нет, ничего не спрашивали, госпожа Женя! — с ужасом в голосе отвечал он. — Но я только попросил! Пожалуйста!
    — А тебе известно, что госпожи лучше знают, когда что позволить?
    — Н-нет…
    — Тогда я думаю, через попу эти познания, и соображение в том числе, войдут в тебя моментально! Как, девчата?
    Глаза Марины вдруг озорно заблестели.
    — Чаю дать? Сейчас налью! — и с этими словами она взяла одноразовую миску, приспустила стринги, и расставив ноги, сунула её к себе туда. Сильная струя мочи зашумела об посудину.
    — Чай подан, ваша светлость! — она поставила наполненную на две трети миску рядом с миской с объедками.
    Девки хором захохотали. У Олежки к горлу подкатился спазм. Даже мысли о предстоящей жуткой порке на этот раз не посетили его. Он прянул назад. Марина рванула за цепочку.
    — Что-то?! Плетей захотел? Пей! Это приказание! Ты понимаешь, что тебе будет за неповиновение госпожам? — за волосы она ткнула Олежку лицом в эту миску, словно нагадившего щенка. Женька вытянула его плетью вдоль спины. Олежка коснулся губами ещё горячей мочи, и в ту же секунду его едва не вывернуло прямо в эту миску.
    — Пока не надо, а то он тут заблюёт мне всю квартиру! — остановила Лера подруг.
    — Ну, сожрёт всё обратно, вылижет всё потом языком!
    — И спустим ему всю шкуру!
    — Так грязи всё равно останется! Подрессируем и дальше его конечно, со строптивостью справимся!
    — Дайте его мне! — и Женька, взяв цепочку и нахлёстывая Олежку плетью, поволокла его в туалет. Взяла за волосы, и сунула лицом в испачканный несмытыми полосками дерьма унитаз. Спустила воду. — Теперь пей досыта!
    Стараясь приблизиться как можно больше к отверстию, из которого летели струи воды, Олежка выпяченной вниз нижней губой старался поймать как можно больше этой влаги. Сейчас даже и вода из унитаза казалась ему наслаждением — так сильна была жажда. Но вода в бачке быстро спустилась, и напиться вдоволь он не успел. Женька рванула его обратно.
    — Госпожа Женя, я совсем не напился! Прошу, очень прошу, разрешите попить! Пожалуйста!
    — Ладно уж, но свою дерзость запомни! — она притащила его обратно на кухню. — Миску со ссанью отнеси в туалет! Ползи на пузе и толкай впереди себя! Прольётся — вылижешь языком! А наберёшь в неё воды из унитаза!
    Подстёгиваемый плёткой, Олежка кое-как дотолкал и вылил эту миску. Подставил под сток, и когда Женька вновь нажала кнопку бачка, пропустил по ней как можно больше воды, и хоть и не полностью, но утолил жажду.
    На кухне его вновь подпихнули к миске с объедками.
    Олежка взял в рот усохший пельмень, но тут же в горло и в нос ему шибануло вонью тухлятины. Он подавился, выплюнул гадость. Плётка прошлась ему вдоль спины, ещё несколько раз наискосок, потом по попе и бёдрам.
    — Ты что себе позволяешь? Госпожи тебя жалуют со своего стола! — со смехом прикрикнула Женька, ещё раз ударяя его. — Жри! Это приказ госпожей!
    Совершенно высохшие макароны были острыми как осколки стекла. Они больно впивалась в дёсны, почти что резали язык. Девки подгоняли его с едой, насмехались и стегали то плетью, то пластиковым прутом. Он не съел и десятой доли, как его снова едва не вырвало — внизу под макаронами оказались несколько кусочков провонявшей тушёнки.
    — Всё, заканчиваем этот цирк! — Лера рванула Олежку за цепочку. — Он не исполнил приказаний, вёл себя дерзко, ночью выполнил не всё, что от него требовали, и потому заслуживает строгого наказания! Ещё и раньше он не совсем слушался. Думаю, надо побольше вогнать ему ума в задние ворота!
    Олежка даже подпрыгнул.
    — Не бейте меня! Пожалуйста! Прошу вас! Умоляю! Госпожа Лера! Простите! — всхлипывая и хныча, даже пуская слюни как ребёнок, он уткнулся лицом в пол около ног Леры, и заплакал в голос.
    — Вижу, что хорошему тону и уважению к госпожам ты научился. Хвалю! Поэтому, девочки, я думаю, стоит снизить ему наказание, и вместо тридцати ударов от каждой дать по двадцать пять? — обратилась к подругам Лера.
    — Можно! Конечно можно!
    Олежку едва не волоком притащили в маленькую комнату, буквально взбросили на кровать. Между руками и животом опять запихнули подушку. Следом вошла Лера. Плеть в её руках заизвивалась как змея. С довольной усмешкой она пропустила её через кулак.
    И снова Марина с Женькой сели на него — одна на голову, другая на ноги. Марина развела ему ноги, и встала коленями на развёрнутые в стороны ступни, причиняя мучительную боль, а руками опёрлась на икры; Женька прижала голову и плечи. Бить его собрались тою же самой плетью-«морковкой». И как всегда, первой начала Лера. Она не торопясь намочила Олежкины ягодицы очень мокрой тряпкой, из бутылки с пульверизатором обрызгала водой — «По мокрой коже получается больнее», как объяснила она подругам. Олежка лежал и вздрагивал не столько от тёкших по его попе холодных капель, сколько от предстоящего.
    — Прохладно? Сейчас разгорячим тебя! — Лера провела плётку змейкой вдоль Олежкиной спины и по середине попы, пощекотала кончиком между ног и коснулась яичек. Повторила ещё дважды, вверх и снова вниз. Затем отступила на шаг, прощекотала его поперёк попы, и резко взмахнула рукой.
    Подруги заметили, как по плётке, замершей в воздухе для нанесения удара, прошла волна; к цели Лера её несла достаточно медленно, и лишь на последней четверти расстояния резко сработала кистью и одновременно отдёрнула назад локоть вместе с бедром, до этого выставленным вперёд. Плеть мгновенно выпрямилась, удваивая резкость и силу удара, и поперёк Олежкиной попы пролегла глубокая борозда. Кожа в середине сморщилась, и через секунду вместо борозды вспух ярко-алый рубец, в следующее мгновение принявший багровый цвет. Олежка дико взвыл в подушку, подпрыгнул насколько это было возможно, сильные судороги пробежали по всему его телу, к которому словно прижали калёное железо. Боль от этой плети была едва ли не сильней, чем от ударов стальным прутом. Но это был другой, может даже более мучительный вид боли. Под ударами прута боль зарождалась где-то в самой глубине, и оттуда распространялась кнаружи и вширь; плеть же обжигала верх, и словно жидкий огонь или расплавленный металл прошли через него и по поверхности кожи, и до самых глубин, разошлись волнами к кончиком пальцев ног и к макушке головы. Лера сделала паузу, дожидаясь, когда Олежку прекратит корёжить. Сидевшая у него на голове Женька стала считать удары…

    Продолжение следует…

  8. Освободившийся раб.

    Размеренно, без спешки, со знанием дела, Лера нахлёстывала плетью по дёргающейся, ещё не зажившей после ночной порки Олежкиной попе. Плётка со свистом рассекала воздух, и с короткими резкими щелчками падала на его кожу. Уча подруг примером, она отводила плечо назад с полуповоротом тела, одновременно оттягивая локоть, на обратном движении заставляла плётку изогнуться «змейкой», и уже под самый конец, резко срабатывая кистью руки, выпрямляла плеть, отчего сила и резкость удара удваивались, и щёлкнув ею по попе начиная с кончика, наносящего самую сильную боль, она таким же резким движением протягивала руку назад, одновременно отдёргивая взад и правое бедро. Делала паузу, дожидаясь пока пройдут судороги по Олежкиному телу и распространится боль, чтобы боль от следующего удара не «тормозила» предыдущую, пока вздуется рубец, и вновь делала взмах, ловко и метко раскладывая ему по попе кровавые рубцы. Положив два таких один подле другого совершенно вплотную, она следующим ударом попадала в самую середину между ними, и тогда Олежка ещё сильнее юлил и дёргал попой, насколько это было возможно под весом державших его девчонок… Или она наносила удар почти горизонтально, под небольшим углом, попадая в самый низ попы, там где ноги переходили в аппетитные холмики, что было больнее всего. В этот момент Олежка вскидывался ещё сильнее, сам того не зная, что подаётся навстречу плётке, а Лера ещё пару-тройку раз стегала по одному и тому же месту. После каждых семи-десяти ударов она обильно орошала его попу водой, и продолжала хлестать по мокрой коже.
    После двадцатого удара, когда она в пятый или шестой раз стеганула его по одному и тому же месту, Олежка не выдержал, кое-как вывернул прижатое к подушке лицо, и заорал диким голосом, умоляя о послаблении. Но совершенно безразлично через десяток секунд последовал следующий удар, а до этого сосчитавшая — «Двадцать два!» Женька вдруг сказала — «Пятнадцать!».
    Олежка рванулся, забился, и не столько от жуткой боли, сколько от этого пересчёта.
    — Госпожа Женя, должно быть 23! Зачем! — завопил он.
    Но Женька лишь снова уткнула его лицо в подушку, крепче села на голову. Следующий хлёсткий удар.
    — Пять! — посчитала она.
    Обезумевший от боли Олежка не сразу понял, какую непростительную вещь он сделал — начал поправлять госпожей! Теперь до него дошло, что из-за одного вскрика он получит ударов более чем на полтора десятка! И, кусая и жуя подушку, он продолжал лишь взвывыть и мычать, да после каждого удара подпрыгивать и дёргать попой…
    Наконец Женька сосчитала — «Двадцать пять!». Лера прекратила истязание, придержала Олежке ноги, пока Марина освобождала место, и сама встала своими острыми коленками на его отдавленные затёкшие ступни. К слову говоря, в дальнейшем Олежка заметил, что при порке Женька сами старалась драть в последнюю очередь, после всех подруг, по уже исхлёстанной попе, когда её удары доставляли наибольшие мучения.
    Марина также сбрызнула его попу водой, поиграла плёткой по Олежкиному телу, и даже дольше, щекоча его распухшие, набрякшие кровью рубцы, точечно прикасалась кончиком между ягодиц и с хихиканьем проводила сверху вниз, затем пощекотывала между ног. И вдруг резким взмахом руки щелканула с такой силой, что у Олежки захолонуло дыхание. Он затрясся, задрыгал бёдрами. Лера только сильнее вцепилась ему в икры чтобы он не вырвал ступни из-под её колен. А Олежка завывал, его било словно в падучке — сумасшедшая боль просто заполнила всё его существо.
    Марина пропустила плётку через кулак, натянула её назад, и вновь стала пощекотывать Олежку по коже. И снова удар, и опять он начал трястись и корчиться…
    — Во корячится! Как корамора! Эть! — приговаривала Марина, нанося следующие и следующие удары. Она тоже пару раз обрызгала водой, и не только попу, но и спину между лопаток, будто возвращая его к чувствам как бы заранее. Олежка начал было уже терять сознание, когда прозвучало «Двадцать пять!».
    Пока Лера менялась с Мариной местам, а затем вместо Женьки взобралась Олежке на голову, ему дали немного передохнуть. Женька тоже смочила ему попу, затем стала сгибать и растягивать плеть. Громко и звонко щёлкнула ею в воздухе.
    — Ну что мой хороший, позабавимся?! — посмеиваясь, плотоядным голосом произнесла девушка. — Безо всяких прелюдий вроде щекотания кончиком плети, только сильно хлопнув его ладонью по ягодице, она с полного маху стеганула Олежку наискось попы, от самого низу и почти до поясницы. Второй удар — сверху вниз, как бы крест-накрест. Теперь, ожидая когда Олежку прекратит корчить, она провела как с нежностью кончиком плётки ему по середине попы, и затем хлёстко щёлкнула кончиком около щели, задев немного внутри. — Оппа! Красавица жопа! — и Женька несколько раз прошлась по низу попы, попадая концом в середину.
    — Погодите-ка, — сказала Женька после счёта «Двадцать пять!», — что-то он вёл себя непослушно! Добавлю-ка я ему от себя! Ат-тата! Ат-тата! Ат-тата! — она прошлась плёткой с такой силой, что Олежке показалось, будто у него лопаются глаза. — Вот теперь — то, что надо! Сто и один кнут! — Женька хохотнула и звучно шлёпнула его попе.
    Если бы Женька не делала более долгих пауз между ударами, явно наслаждаясь беззащитностью жертвы, заставляя Олежку выжидать подольше следующих ударов, он возможно бы и потерял сознание. Но он всё-таки дотерпел до конца, и когда его отпустили, полуобезумевшего, он не смог пошевелить ногами, так были отдавлены и затекли вывернутые в разные стороны ступни ног.
    — Чего развалился, ещё хочется плётки? — прикрикнула Лера, выдёргивая из-под него подушку. — А ну на бок поворачивайся! — Олежка услышал шорох клеёнки.
    Почти сразу же после порки он был положен под клизму. Разумеется, сопротивляться он не мог, да и не стал бы, хоть он и плакал украдкой, что ему снова делают столь постыдную и мучительную процедуру; держать его не было нужды, а клизму ему ставила Женька. Олежка лишь дёрнулся, захрипел и застонал когда она раздвинула ему его дико болевшие, раздувшиеся как шар ягодицы. Та дала ему крепкого шлепка.
    — А ну цыть! Лежать спокойно! А то ещё разрумяним твою жопу! — Женька обмазала ему анальное отверстие гелем для страпона, и достаточно аккуратно вставила в Олежкину попу длинный наконечник. Пошла тёплая вода, распирая его живот.
    Первую половину клизмы Олежка выносил достаточно спокойно. Но затем давление в животе начало становиться совершенно невыносимым. Он ёрзал, сучил ногами, начал стонать и подвывать.
    — Смотри у меня, если уронишь хоть каплю! Это будет считаться, что не додержал клизму до конца! Мы ведь измерим, сколько там останется, и за каждые недодержанные 100 грамм ты получишь по десять ударов! И даже не этой плетью, а чем-нибудь покрепче и пострашнее!
    От ужаса Олежка сразу забыл все неприятные ощущения в животе. Они просто как исчезли. Женька в свою очередь так развернула наконечник у него в дырочке, что как бы заперла выход — сноровка в этом деле была видать у девок изрядная. Она всё-таки приостановила воду, а оставшуюся стала вливать более слабой струёй. И потому он кое-как, еле-еле, но выдержал до конца эту крайне мучительную процедуру. Олежка только боялся, что ради того, чтобы был бы повод выпороть его ещё раз, его заставят некоторое время выдерживать в себе воду, пока у него из попы не прольётся хоть сколько-то. Но Женьке, как и всем остальным, уже не терпелось воткнуть в его попу страпон, и потому, вытащив наконечник клизмы у него из попы, она за цепочку рванула его с кровати.
    — Швыдче в сортир! Прольёшь хоть сколько по дороге — считай, полсотни горячих уже твои!
    Спотыкаясь и неуклюже подпрыгивая на скованных руках, Олежка на четвереньках поспешил в туалет, едва удерживая рвущуюся в дырочку воду. И только он успел плюхнуться на унитаз, как мощный водопад вонючей жижи хлынул у него из попы. Женька снова сидела за полузакрытой дверью, держа его за цепочку.
    — Во как из него плюхает! Так что не зря мы его залили по самые гланды! — судачили девки за дверьми. — Ну, ты, там! Опростался? Долго ещё думать будешь?
    Олежка поднатужился, затем привстал и потоптался. Ему снова освободили от браслета правую руку, а Женька зажала его голову промеж ляшек. Опять она вставила в его попу наконечник, и с силой прошерудила внутри, позволила сесть на стульчак. Удостоверившись, что в нём нету остатков воды, его заставили вытереться, и плёткой погнали обратно в комнату, где он вновь был пущен на круг.
    На этот раз первой его имела Женька. Нисколько не церемонясь, она заставила Олежку встать на колени перед кроватью и грудью опереться на неё. Сильно и грубо раздвинула его распухшие лилово-чёрные ягодицы, и засадила страпон. Но теперь у Олежки главная боль была не от проникновения в попу этого предмета, а от всякого прикосновения к ягодицам, особенно когда она, вгоняя страпон на всю глубину, временами сильно шлёпала, и крепко прижималась ляжками к его попе. Женька же, обхватив его снизу под бёдра около живота, натягивала и натягивала Олежку на страпон. Работала она длинными фрикциями, медленно вытягивая и с силой вгоняя страпон на всю его длину. Наконец она получила оргазм, и немного отдохнув, заставила Олежку тщательно слизать выделения с её бёдер.
    Вслед за нею его имела Лера. Ей снова захотелось напялить его в положении на спине, с подушками под копчиком. Но когда она грубо и сильно схватила его за исполосованные ягодицы, к которым невозможно было и прикоснуться, Олежка взвыл диким криком. И тут же получил такую оглушительную пощёчину, что на миг потерял соображение.
    — Это что такое?! Всыпать ещё?! — прикрикнула Лера. Но всё-таки она взяла его немного выше болевших ягодиц, почти у самой поясницы, и не спеша, с раскачиванием, вошла в него. Но то ли воспоминания о том, как он корчился под её ударами, то ли его недавний вскрик, но что-то воздействовало на неё внутри, и очень скоро она забилась и затряслась от сумасшедшего оргазма. Отвалилась, тяжело дыша. И через пару минут отстегнула «браслеты» от Олежкиных ног и застегнула руки, схватила его за волосы, и заставила вылизать и мощно засосать свою пизду, облизать ей ляжки, а потом и анус.
    — О, дырявый, да ты, я смотрю, о чём-то размечтался?! — с этими словами пришедшая Марина больно стеганула Олежку пластиковым прутом. — Прыгай на кровать, и — раком! Да не так, придурок! Жопку повыше, спину прямо! Ещё, ещё вздёрни свою каку! — прут несколько раз обжёг ему попу, а сама Марина стала переподтягивать ремешки страпона, стараясь как-то по-особенному приладить его на себе. И сам страпон Олежке показался каким-то необычным, ему даже, как он решил, что почудилось, будто там на конце виднеется отверстие.
    А Марина тем временем взобралась на него, после нескольких усиливающихся толчков засадила страпон, и вдруг замерла, совершенно расслабленно лёжа на Олежке. И тут он почувствовал, как ему вовнутрь вливается что-то горячее, одновременно распирая кишечник. Только сейчас до него дошло, что она пописала в него, а страпон, действительно со сквозным отверстием, в данном случае сыграл роль наконечника клизмы. Моча, обладающая сильным раздражающим действием, сразу стала «проситься наружу», но разве же госпоже было до этого! Она то в убыстрённом темпе, переходящем в скачку, то медленными длинными фрикциями с усилиями на последнем движении гоняла страпон в попе у Олежки. Продолжался весь акт достаточно долго, или просто ему так казалось. Поскольку он едва сдерживался, ему казалось, что бурлящая в его кишечнике моча, несмотря на столь толстую затычку в его анальном отверстии, вырвется и загадит кровать. Что тогда будет с ним — он ужасался даже предполагать. А Марина, словно бы в насмешку, так и продолжала ходить и ходить в его попе, и никак не могла насладиться. Она то тёрлась бёдрами об его исхлёстанные ягодицы, причиняя дикую боль, то «полоскала» грудями по спине. Затем начала всё сильнее и сильнее нашлёпывать его с боков по попе. Эти шлепки были бы болезненны и для совершенно нетронутой кожи, а уж болевшая на всю глубину и словно обожжённая Олежкина попа — можно себе представить, чего ему стоило, чтобы не взвыть и не взмолиться! Только страх перед поркой, которую, он знал, ему не вынести, заставлял его терпеть меньшие мучения.
    Но вот по телу Марины прошла судорожная дрожь, ещё и ещё раз, всё сильнее и сильнее. Она застонала, даже зарычала, её всю свело как в судорогах, и в следующие секунды Олежкины ягодицы были залиты слизью её выделений. Отдышавшись с минуту, она резко, с вывертом, выдернула страпон и рванула Олежку за цепочку.
    — Тикав до сральника! Швыдче! Нагадишь хоть каплю, хоть пятнышко — запорю до полусмерти!
    Олежка, не вставая на четвереньки, лишь согнувшись в три погибели, за что получил несколько хлёстких ударов цепочкой и угрозы поркой, едва добежал до унитаза. Вся бушующая в нём моча вместе с какой-то кишечной слизью одним духом рухнули из него.
    — Чёй-то с ним? — высунулись Женька с Лерой.
    — Это я, получается, сделала ему уриновую клизму! Свежайшую, напрямую! Прямиком — ИЗ — и В! — захохотала Марина.
    — Ого!
    — Ну, ты придумала!
    — Пить он не смог, пришлось заливать с обратного, с заднего хода!
    — Теперь желательно промыть ему систему, чистенькой водичкой!
    — Это я и сама знаю! Только хотела сказать, пусть кто-нибудь принесёт сюда клизму, и подержит её! — Марина схватила Олежку за волосы и за ошейник, прижала лицом к своему лобку, повозила кругами, и втиснула к себе между ног. Он уже на автомате знал, что следует делать, и постарался полностью удоволить госпожу — вылизал у неё внутренние стороны бёдер, облизал и засосал её клитор, массируя носом точку «G», с особым тщанием облизал губки и проник вовнутрь языком. Марина сладостно постанывала, слегка извиваясь, по её телу волнами проходила мелкая дрожь. Наконец она вскрикнула, ещё плотнее прижала к себе Олежкино лицо, волна судорог прошла по ней так, что она едва не упала.
    Через минуту Женька поднесла наполненную клизму. Марина, даже не дав Олежке подтереться, крепко зажала его голову промеж ног, заставила приподняться. Взяла под живот, и погрузила наконечник в его дырочку. Женька держала мешок клизмы так, чтобы шланг не был бы слишком натянут.
    Как и парой часов раньше, первая половина клизмы проходила у него без сильных неприятностей; затем всё-таки вода стала доставлять неудобства. Олежка топтался, подёргивал попой, но Марина только крепче сжимала бёдрами его шею да слегка похлопывала кончиком цепочки то по одной, то по другой его ягодице, предупреждая, что ему грозит, если вдруг у него непроизвольно из попы брызнет вода. Олежка мычал, почти что притопывал ногами, сгибая и разгибая колени.
    — Ого, сейчас он кажется пустится в пляс! — подсмеивалась Женька.
    — Так ведь гармонист, сам бог велел! — вторила Лера.
    Буквально на последних граммах воды у Олежки из попы вытекло несколько капель. Крепкий удар цепочки обжёг ему попу. За ним последовали ещё несколько. Он втянул в себя анальное отверстие, и тут в клизме хлюпнуло и как бы тонко проныло. Марина извлекла наконечник, дала вытечь из шланга последним каплям воды, и посадила Олежку на стульчак.
    — Ну смотри ж ты у меня! Не сегодня, так ти завтра выдеру так, что с неделю не сможешь сесть на жопу! — прошипела ему Марина.
    С шумом и гулким плеском мощная струя ударилась в унитаз. Сейчас Олежку не торопили. Затем Лера, а следом за ней и подруги подходили к Олежке, брали его за волосы, и заставляли вылизывать, сосать их промежности, проникать вовнутрь языком. И только получив свои «сто пудов удовольствия», они проверили его на остатки воды, позволили ему подтереть попу, принесли одноразовую миску, велели наполнить её водой из унитаза чтобы попить.
    — Что теперь делать будем? — начала было Марина, но в это время в прихожей затренькал домофон.
    — Кого ещё там в такое время? — буркнула Женька. Из прихожей уже доносился звонкий голосок Леры: — Ника, ты? Давай поднимайся скорее! — И быстро вернувшись, она затащила Олежку в большую комнату, велела лечь на пол, и приподняв его голову за волосы, зашипела: — Сейчас к нам придёт ещё одна твоя госпожа, Вероника. Ты ничего не забыл, всё помнишь, как надо выражать покорность госпоже?
    — Да.
    Цепочка со свистом несколько раз прошлась Олежке по попе и спине. Он подскочил.
    — Да, госпожа Лера! — поспешил он скороговоркой. Попу ему снова обожгло. — Чтобы помнил! Если скосячишь — тебе останется только завидовать сидоровой козе! Если уж за свою сегодняшнюю дерзость ты получил сам видишь как, то соображай, что тебе будет за более крупные провинности! Тем более, драть будем уже вчетвером! Чтоб всё тип-топ! Вспоминай каждую мелочь!
    У дверей уже заливался звонок. Лера бросилась открывать.
    — Мы и не думали, что ты прямо сейчас и прилетишь, да ещё перед самым ливнем! — щебетала в прихожей Лера. — Я же тебе только-только рассказала, что у нас новое мясо!
    — Ну, а мне сразу захотелось его попробовать! — гулким, как из бочки голосом говорила в ответ гостья. — Ну, показывайте, хвастайтесь!
    Только сейчас Олежка заметил, что за окнами сильно стемнело. Он не успел перевести взгляд на новую госпожу, как квартиру озарил яркий взблеск, и через десяток секунд бухнул трескучий раскатистый грохот. Послышался приближающийся шум, и с небес рухнул целый водопад. Лера зажгла все лампы. Снова сверкнуло. Но Олежку уже волокли в прихожую.
    На вид Вероника была ровесницей Леры, тощая и высоченная как жердь деваха, с полным отсутствием каких-либо женственных форм тела и ног, более похожих на палки. Единственно, что говорило о её принадлежности к женскому полу, это высокая пышная грудь. Да и то она такою казалась ввиду её невероятной худобы. Сильно вытянутое как эллипс лицо, коротко подстриженные волосы какого-то серого цвета, малюсенький рот и носишко кнопкой. Если бы не гигантский рост, вряд ли можно было бы отнестись к ней серьёзно. Но на равных с нею держалась лишь Лера, другие девки явно выказывали перед ней почтение. Ползком на животе Олежка приблизился к Веронике. Та оценивающе осмотрела его свысока, и после очередной яркой вспышки за окнами носком ажурной туфельки приподняла под подбородок его голову. Осмотрела лицо.
    — Ему что, действительно восемнадцать? Не может быть!
    — Ну да, вчера исполнилось! В его телефоне есть эсэмэска — поздравление от его мамаши! Она в командировке сейчас, и долго ещё пробудет! В Польше вроде бы где-то?
    — Вот уж никак бы не подумала! Встреться на улице — больше четырнадцати никак бы не дала! Ну пятнадцать — с большим натягом! Совсем пацан! — Вероника вновь осмотрела его и прицокнула языком. — А мордаха смазливенькая! Даже не как у мальчика, что-то он по мне, на девочку похож! И красивую! А попка! Ммм! Экстра! Просто супер-класс! Да по такой попочке стегать розгами или ещё там чем — для меня просто праздник!
    Олежка вздрогнул.
    — Я смотрю, вы уже его хорошо повоспитали! — Вероника кивнула на разрисованную вспухшими полосами Олежкину попу. — От одного упоминания о порке его сразу прошибает пот!
    — «Девочка»! — хохотнула Женька. — Могу гарантировать, с минувшей ночи это уже не девочка!
    Девки дружно прыснули. Олежку потянули за цепочку к Веронике. Та подставила ему ногу. Но то ли что-то не сработало у него в голове, или от страха, но Олежка почему-то решил, что он должен снять обувь с госпожи. Кое-как повалившись на бок, он взялся скованными руками за её туфлю, и тотчас же цепочка обожгла его попу так, что у него потемнело в глазах. А удары градом всё сыпались и сыпались на него.
    — Нет, это законченный дебил! Ты что должен был сделать? — Лера схватила его за волосы и с остервенением трясла. — Ты должен был вылизать обувь госпоже! Ты знаешь это?
    — Я… Яааа… забыл! Растерялся! Простите меня! Госпожа Лера!
    — Придётся добавить через заднюю дверь ему памяти в его тупую башку! А ну-ка, где у нас плётка? Тащите его обратно!
    — Госпожа! Госпожа Лера, простите меня! Пожалуйста! Госпожа Вероника! Простите! Я нечаянно!
    — За «нечаянно» что? Бьют отчаянно! — подытожила Марина. — Получишь столько, чтобы «нечаянно» больше не было!
    Олежка затрясся в слезах, забился, когда его поволокли за ноги. Но Вероника сделала останавливающий жест.
    — Иногда надо проявлять милость. На первый раз прощаю урода. Сегодня сама займусь им, но это потом. Ладно, покажи, как ты отдрессирован!
    Олежка облизал ажурные белые туфельки госпожи. Затем, когда она разулась, он поцеловал ей стопу, взял в рот и пососал большой палец на ноге, и произнёс «Я хочу услужать госпоже Веронике».
    Цепочка несколько раз впилась в его попу.
    — То-то же! Благодари за доброту госпожу Веронику! А теперь шевелись, она хочет осмотреть тебя!
    — На что дрессирован? — уже в большой комнате продолжала разговор Вероника.
    — Покорность. Страпон. Куни-и ануслингус.
    — «Унитаз»? — вопросила Вероника.
    — Нет, что ты! Этого у него никак не получится!
    — А выдрать если как следует?
    — Не знаю. Вряд ли. Если только у меня на даче попробовать, — отвечала Лера. И то, для начала разве что только «дождик», и где-нибудь в углу участка, около компостных куч. Заблюёт всё вокруг себя, там это неважно! Копро — это точно не выйдет, хоть запори его всмерть! Зато там — и розги, и крапива! Участок большой, крики не так слышны! А если вот «кобылу» поставить на одной там площадке, около забора, то можно употреблять и длинные плети, и даже кнут! Есть где размахнуться! А если ещё и в баньке его попарить, да по распаренной коже плёткой — ух будет здорово! Надо будет в ближайшее время его прогулять!
    — Ладно, попробую им заняться! Если хорошенько лупить кого-то — он допрыгнет и до Луны! А сейчас чего? Давно прочищали?
    — Да какой-то час назад ему была ставлена клизма!
    — О! Добре, добре! Дюже добре! — Вероника с силой всунула Олежке в попу сначала указательный палец, а потом сразу три пальца, прошлась ими взад-вперёд, повертела, затем помахала ими близ своего носа, и заставила Олежку тщательно их обсосать.
    Держа Олежку за цепочку, Вероника прошествовала в маленькую комнату. Быстро разделась. Это оказался какой-то обтянутый кожей скелет с выпирающими рёбрами и ключицами. Тонкие руки и ноги были похожи на палки, и сами движения ими, в особенности руками, были похожи на взмахи палками. Груди без лифчика болтались как два длинных пустых мешка. Вероника вставила в себя толстую, но более короткую сторону страпона, заставила Олежку затянуть ей сзади ремни.
    — Ну чего ждёшь? Ложись, орясина! На спинку, на спинку, ножки вверх и пошире!
    Ему пришлось держать ноги на весу, а скованные руки поднять за голову. Никаких подушек под спину ему тоже не подсунули. Вероника своими костлявыми пальцами буквально впилась в его истерзанные ягодицы, с силой приподняла его попу, и как-то снизу, больно и грубо вошла в Олежкину дырочку. Легла на него. Бесцеремонно дёргая его за ягодицы, она стала трахать, постоянно изгибаясь телом, отчего страпон вертелся во все стороны, причиняя мучительную боль. Оргазм зато у неё оказался сильнее, чем у остальных подруг. Минут пять её колошматило как в припадках, с громкими криками, рычанием и воем. Отдыхала и отдувалась она прямо на Олежке, не вынимая из него страпон.
    На улице всё так же громыхала буря, ветер рвал ветки с деревьев, но Олежка, совершенно не обращая внимания на часто озаряющие комнату вспышки лежал под Вероникой, и отвернув в сторону лицо, тихо плакал. Наконец госпожа вздрогнула в последний раз, и соскочив с кровати, сдёрнула и его на пол. Отцепила страпон, села на край и за волосы потащила его к себе. Олежка уже хорошо знал, что следует делать. К счастью, волосы на лобке у Вероники росли плохо, и были недавно подстрижены. Разумеется, мочой воняло, и она имела очень резкий и острый запах, хоть и без «селёдочной» отдушки. Но, стремясь заслужить снисхождение и избежать слишком жестокой порки, Олежка постарался. То нежно трепеща языком, то с силой засасывая, он видел, как изгибается и стонет госпожа, за волосы с силой прижимая его лицо к своей щели. И когда он всосал, облизывая языком, её клитор, у Вероники по телу вновь прошла оргазменная дрожь, и через несколько секунд Олежкин рот был полон её выделений.
    Немного повозив его лицо по своей пизде, Вероника не спеша повернулась, подала назад свою тощую попу, испещрённую точками от уколов, и Олежка с таким же тщанием обласкал языком её дырочку и вокруг неё. Сладостно потягиваясь, госпожа встала.
    — Ну, ты сделал куда больше, чем я от тебя ожидала! За это, так и быть, я сокращу тебе наказание. А пока — выбирай: или ты сам послушно ляжешь и не будешь брыкаться, и я одна тебя выпорю, или же тебя будут держать, но тогда они же все по очереди будут драть тебя. Ну что?
    Вместо ответа Олежка лёг на живот, и лишь тихо всхлипнул.
    — Я так и знала, что здравый рассудок даст верное решение! — усмехнулась Вероника. Она всунула подушку Олежке между руками и животом, отцепила цепочку от ошейника и ею связала ему ноги, и пошла за «инструментом» наказания. Из соседней комнаты было слышно, как, хихикая вместе с подругами, она делилась впечатлениями.
    — Он так возбуждающе плачет! Это заводит! Так хочется совать и совать ему в жопку, и делать побольнее! Он пищит, а это ещё больше заводит!
    Вернулась Вероника с какой-то тонкой и узкой, шириною с ладонь или чуть меньше дощечкой с ручкой, длиною примерно в полметра. Олежка лежал, весь вздрагивая, и подёргивая и подрагивая попой, неспособный даже плакать от ужаса. Вслед за ней зашли и остальные девки, то ли просто посмотреть, то ли помочь, если вдруг возникнут сложности. Их появление конечно напугало Олежку — сначала он решил, что снова пороть его будут они все. Но, чтобы не рассердить своих хозяек и не заработать на свою попу новых неприятностей, он промолчал, лишь слегка поёрзал, устраиваясь поудобней, уткнул лицо в подушку и закусил её зубами.
    — Молодец, послушный мальчик! — Вероника погладила его дощечкой по пояснице и ниже, провела по самым верхушкам ягодиц, слегка похлопала, примерилась, и широко размахнувшись, со звучным треском сильно хлопнула Олежку по попе. Он застонал. Кожу обожгло словно кипятком. Вероника вновь похлопала, и ударила на этот раз сильнее. Олежку подбросило. Он завертелся.
    — Это ещё что?! Позвать, чтобы подержали? А ну без фокусов! Иначе будет хуже!
    Олежка едва выдерживал. Он корчился, взвывал, но удары размеренно сыпались на его истерзанную попу. Дощечка — «шлёпалка» — причиняла боль не меньшую, чем стальной прут или плётка, хоть и боль была поверхностной, но по коже она расходилась как разливающийся кипяток. От боли словно лопался мозг. Из-за роста Вероники путь удара был длиннее, к тому же она нагибалась каждый раз, и потому удар получался большей силы. Другие девки всё это время находились рядом, и своими шутками лишь раззадоривали Веронику. Олежка уже не мог терпеть, ему было всё почти что пофиг, и он готов был скатиться с кровати и завопить, уже не понимая последствий. Но и Вероника видимо видела его состояние, и решила до крайнего дела не доводить. Попа у Олежки представляла теперь сплошное ярко-алое пятно, с более выделенными кое-где местами, жутко горела словно обожжённая, саднила по всей площади. Отпустив ему изо всей силы ещё с десяток ударов, до пятидесяти пяти, она прекратила порку. Стала тереть ладонью у себя в промежности, и вдруг снова залезла на Олежку, и принялась тереться лобком и клитором об его исхлёстанные ягодицы, усиливая боль. Опять затряслась, с воем и рёвом, орошая его попу своими выделениями.
    — Тебе повезло! Сейчас я добрая! Ты очень был хорош, так что это тебе в награду — на двадцать ударов меньше! Вставай! Ну чего ты там? Или продолжить?
    Ноги у Олежки были уже развязаны, за цепочку его сорвали с кровати. Кое-как, со стонами, он встал на четвереньки и поплёлся вслед за Вероникой.
    — Да если бы его держали, или он был бы привязан, можно было бы и всадить ему и сотню, даже больше ударов! — хохотали девки между собой. — И теперь уже жопка в темноте светить будет, не хуже фонаря!
    С этими прибаутками его потянули на кухню, где у порога опять стояла миска. В налитой там воде плавали сухие огрызки хлеба.
    — Лакай! Тебе корм!
    Олежка отпил немного воды, кое-как захватил губами немного размокший кусок хлеба, и пока он его жевал, Марина шлёпнула ему в миску полную столовую ложку горчицы.
    — Жри и изображай удовольствие!
    Боясь порки, Олежка кое-как поглощал это месиво. Горчица буквально терзала рот и горло, из глаз у него рекой катились слёзы. Но, следуя требованиям, он старался растянуть на лице блаженную улыбку.
    — Вот видишь, плётка может переломить саму натуру! Так что думаю, со временем он свободно надрессируется и на «унитаз», — гудела Вероника.
    — Это — только на даче! На улице, и в углу участка!
    Что ему предстоит в будущем, какие планы у девок будут насчёт него, и что им стукнет в башку в следующую минуту — он не мог знать, и потому старался только лишь не рассердить своих хозяек. Он доел всё из миски, и умоляюще поднял лицо на них.
    — Чего ещё там надо? — Женька стеганула Олежку цепочкой. — Ну, говори уж, всё равно от плетей тебе не уйти!
    — Воды! Попить!
    — Это было и так понятно! Но раз тебе её не дали, значит госпожи не считают это нужным! Чую, нарвёшься ты сейчас! — девки не упускали случая, чтобы лишний раз «пригнуть» его. Но всё-таки, сделав вид что она «сжалилась», Женька потащила его в туалет, и там дозволила набрать из унитаза миску воды.
    — Нечего его сильно баловать, тем более тогда он ночью захочет ссать!
    Почти сразу после того всего он вновь был отстрапонен всеми девками, причём Вероника имела его целых три раза; после того, как он вылизал и отсосал у всех девчонок, ему вновь кинули ту же ковровую дорожку, и связав цепочкой ноги, пристегнули за руки к ножке кровати.
    Грозу уже утащило от города, молний не было видно. Только редко доносились ворчащие раскаты грома. Вместо ливня на улице шумел ровный дождь, и потому Вероника решила заночевать у Леры. Утром ей надо было в поликлинику, за каким-то бесплатным лекарством.
    После грозы заметно посвежело, и ничем не укрытый абсолютно голый Олежка стал замерзать, лёжа на полу. Попа у него снова жутко болела, опять ныло анальное отверстие. Но нервное напряжение резко спало, и он уже начал было проваливаться в забытьё, как в комнату влетела Марина и двинула его в спину ногой.
    — Слушай внимательно! Завтра тебя хочет видеть ещё одна госпожа. Когда она придёт, утром или вечером, нам неизвестно, а тебе и не надо знать, не твоё дело! Если кто-то из нас зайдёт сюда утром, а ты ещё будешь дрыхать, то… Я не собираюсь тебя пугать, ты должен сам понимать, что с тобой будет, особенно если госпоже придётся ожидать тебя хоть лишнюю секунду по твоей вине! Всё слышал и понял?
    — Да, госпожа Марина!
    — И если она окажется недовольна тобой, будет ещё хуже!
    Сил осознавать будущее у Олежки уже не было, и он как в прошлый раз провалился в яму неспокойного забытья.

    Продолжение следует…

  9. Освободившийся раб.

    Проснулся он словно от толчка. Бессмысленно озираясь, начал смотреть по сторонам — сначала ему показалось, будто над ним стоит кто-то из госпожей, что он проспал, и сейчас его потащат пороть. За окном занималось утро. Ветер растаскивал тучи, слышно было, как шлёпали падающие с крыши капли. Кажется, ночью над городом прошла ещё одна гроза. Солнце уже поднялось, но госпожи явно ещё спали — то ли они долго барахтались все со всеми, в лесбийском сексе, не то допоздна выпивали… Олежка сначала подумал, что можно было бы ещё вздремнуть, но страх сразу напомнил ему, что если кто из них зайдёт, а он не успеет проснуться, что будет с ним! Он поворачивался насколько это было возможно, разминая затёкшее тело, и тут он почувствовал, что ему очень сильно надо в туалет. Что делать? Крикнуть, разбудить госпожей? Или вдруг не сдержаться, обоссаться прямо тут? И то, и другое стоило друг дружки. И он стал стараться мысленно отогнать этот позыв, лишь теперь уже желая, чтобы пришла какая из госпожей.
    Словно призванная его мыслями, в комнату вошла Вероника. Было видно, что она не совсем выспалась, лицо у неё выглядело помятым. Была она совершенно голой, а в руке держала страпон с одним толстым и коротким концом, другая же сторона которого была несколько тоньше, но вдвое длинней. Она неуклюже присела, отстегнула браслет и высвободила Олежкины руки, развязала ноги.
    — Госпожа Вероника, — взмолился Олежка, — я схожу сейчас в туалет! Не могу больше терпеть!
    — Ты понимаешь свою дерзость? Тебя разве спросила о чём-то госпожа?
    — Нет, госпожа Вероника…
    — Тогда почему ты открыл свой рот? Ты знаешь, что за это должно тебе быть?
    — Да, госпожа Вероника. Но я умоляю, я больше не могу!
    — Хорошо, сходи, но и готовься к наказанию!
    Согнувшись почти до пола, на цыпочках чтобы не разбудить остальных госпожей, лежащих вповалку на широченном надувном матрасе-кровати, он стремглав брызнул в туалет, и уже там облегчённо вздохнул. Но тут сзади него что-то зашевелилось, и его крепко взяли за ошейник. Это была Женька.
    — Ты каким образом оказался здесь? Кто тебя отпустил? Был приказ сходить в туалет?
    Подошла Вероника.
    — Он начал меня упрашивать. Вполне мог и обоссаться прямо в комнате.
    Тут зашевелилась и Лера, а вслед за нею и Марина.
    — Как бы там ни было, но за такое своеволие он должен быть строго наказан! Сейчас госпожа Лера решит, как именно, и чем! — объявила Женька.
    — В чём тут дело? — подошедшая Лера взяла Олежку за волосы.
    — Он не стал ждать, когда госпожа Вероника прикажет ему сходить в туалет, а сам начал просить!
    Лера ткнула его коленом между лопаток и тряханула за волосы.
    — Ты знаешь, сто без приказаний госпожей ты можешь только дышать?
    Олежка хотел было сказать, что если бы он описался в комнате, то госпожам это еще больше б не понравилось, но это было бы, что он возражает и спорит, что грозило ещё худшими неприятностями.
    — Да, госпожа Лера.
    — Значит, ты позволил себе наглость! Думаю, семихвостка вернёт тебя на место!
    — Госпожа Лера! Простите! Но я не мог больше терпеть! Совсем-совсем!
    — Это даже не смягчает вину! Берём его, девочки!
    — Постойте! Немного повременим! Я перед уходом хотела ему разок запендючить! — вмешалась Вероника.
    — Мы-то подождём хоть сколько!
    Вероника потащила его на кровать. Велела лечь на живот, а руки вытянуть вперёд. Подсунула под Олежку подушку, приказала развести ноги пошире. С силой раздвинула ему ягодицы, и приставив к дырочке страпон, обхватила его под животом. Вошла она достаточно сильно и резко, Олежка даже взвизгнул от боли. Это ещё больше завело её.
    — О, визжит как настоящий поросюк! Ну-ка, ещё разочек так же! — и она, вытащив страпон, вновь воткнула его в Олежку. Он снова не удержался. Повторив такое ещё раза три, Вероника буквально пустилась вскачь, лишь иногда замедляясь, и снова возвращаясь к бешеному темпу. Окончила она опять очень бурно, явно получая сильнейший оргазм. И, после того как отдышалась, она легла на спину, Олежку за ошейник затащила лицом к себе между ног, ступни скрестила у него на спине, и придерживая за затылок, взялась за его волосы. Тот вылизал её губки, залез языком и поглубже вовнутрь, облизал и обсосал клитор. Девушка, изнемогая, вертелась ужом, стонала и завывала. Снова по её телу прошлись несколько коротких волн судорог… Далее Вероника задрала повыше ноги, сунула кулачки под поясницу, подставляя под Олежкин язык и своё анальное отверстие. Надеясь несколько скостить себе наказание, он облизал и дырочку в попе девушки с особым тщанием. После чего Вероника хлопнула его по спине, и крикнула подругам, что у неё всё.
    Девки все втроём прямо-таки ворвались в комнату. Не успел Олежка и моргнуть, как его словно мешок перевернули на живот, и между руками и бёдрами у него снова оказалась подушка, а Марина с Женькой садились к нему на голову и на ноги. Лера на минуту выскользнула, и вернулась с семихвостой плетью. Довольно длинные хвосты были свиты из круглых жил материала, похожего на тот, из которого изготовляется изоляция для проводов. Собранные воедино толстыми концами, они через кольцо прикреплялись к короткой рукояти. При более внимательном рассмотрении можно было понять, что эта плётка была сделана из детских скакалок. Лера потрясла ею в воздухе.
    — У! Как дам больно! — со смехом произнесла она знаменитую фразу Карабаса-Барабаса из фильма, и обернулась к Веронике. — Тебе надо уже скоро бежать, давай начинай ты сначала!
    Та, взяв в руки плётку, неуверенно потрясла ею в воздухе, взмахнула несколько раз.
    — Не, что-то мне как-то непривычно. Не смогу нормально. Лучше бы шлёпалкой.
    — Да чем тебе удобно! На этот раз всыпем ему по двадцать горячих, раз уж он был таким старательным!
    Марина и Женька поплотнее устроились на Олежке, а Вероника, взяв дощечку, начала экзекуцию. Сначала она, как обычно, погладила и похлопала по Олежкиной попе, и последовал широкий взмах…
    На этот раз, как показалось Олежке, Вероника била куда больнее чем накануне. От жгучих шлепков боль проходила глубоко вовнутрь. Его попа колыхалась, и эти колебания гнали, вели с собою боль. Он стонал, корчился, но это лишь возбуждало девушку, и следующий удар она старалась нанести ещё резче, ещё сильнее.
    Выдав ему двадцать ударов, Вероника со словами «Хорошая шлюха! Даже визжит как настоящая шлюха!» — звонко шлёпнула его ладонью по попе, и пошла ополоснуться под душем и одеваться. Со смаком расправляя хвосты плётки, к Олежке приблизилась Лера. Несколько раз проведя плетью поперёк его ягодиц, она начала.
    Резкий свист плётки. В момент замаха все хвосты сошлись воедино, а потом, разъединившись, словно пальцы, веером накрыли всю Олежкину попу от копчика и до самого низу. Даже если бы эта плеть была б одинарной, от неё была настолько жгучая боль, какой Олежка не мог себе и представить. Но здесь по нему прошлись сразу семь хвостов! Жуткие судороги пробежали по всему его телу, он затрясся и закорчился. Лера снова выждала, и плеть со звонким треском обняла Олежкину попу.
    Сильных рубцов эта плётка не делала, оставляя только фиолетовые полосы и алые пятна вокруг них, но обжигающая боль, распространяясь вширь, проникала вглубь постепенно, как бы пластами, и отдавалась потом по всему телу. Видимо, не зря ему в этот раз назначили только по двадцать ударов! А по избитой шлёпалкой попе плеть воспринималась вдвойне мучительней! Через каждые пяток ударов Лера сбрызгивала водой его попу, попутно смачивая и между лопаток — чтобы не потерял сознание.
    Одевшаяся Вероника зашла в комнату когда Лера выдавала Олежке последние удары. К этому времени он совсем обезумел от боли, будучи на грани потери сознания. Увиденное настолько завело Веронику, что она от одного зрелища начала оргазмировать, и решила остаться до конца наказания. Благо времени впереди ещё хватало.
    Олежка даже и не сознавал, кто следующий начал его мучить. Разумеется, это была Марина — Женька, как всегда, припасла себе напоследок «лакомый кусок» — полностью исхлёстанную попу. У Марины получалось не столь ловко — во время удара хвосты плети скручивались, ударяли пучком, что конечно тоже было невероятно больно, а иногда один из хвостов отделялся в сторону и попадал по верхней части ляжки и низу попы. Олежку крутило, корчило, но это только заводило мучительниц. Вероника даже начала мастурбировать через одежду. Девки хохотали.
    — Во колбасит его!
    — На следующий раз будет наука — чего нельзя себе позволять!
    После десятка ударов Марина почему-то отложила плеть и взяла оставленную Вероникой шлёпалку — очевидно видя, что эта плётка в её руках не достигает желаемого эффекта. И громкие, звучные шлепки посыпались на исхлёстанную попу Олежки…
    Женька в свою очередь сначала довольно долго мяла пальцами Олежкины ягодицы, тёрла их ладонью, колыхала взад-вперёд. И после такой прелюдии, смочив их обильно водой, расправила и раздёргала в стороны хвосты плётки.
    Орудовала она ею куда сноровистей Марины, хоть и не столь ловко как Лера. Но исстёганная Олежкина попа воспринимала и такие удары даже болезненней, чем в самом начале истязания.
    Олежка уже и не помнил, как всё закончилось. Но в глазах у Леры вдруг запрыгали какие-то игривые чёртики, и она обернулась к Веронике.
    — Не хочешь ли добавить ему бонус, и заодно потренироваться с этой плёткой? Я думаю, ещё два десятка ударов ему будут не смертельны, и даже очень не повредят! Ты, как гостья, можешь всыпать ему побольше чем мы!
    Олежка рванулся.
    — Госпожа Лера, не надо! Госпожа Вероника! Прошу вас! Я не смогу! — и он забился в слезах.
    Лера сгребла ладонью ему кожу на спине.
    — Нет, это настолько тупая скотина, что и плётку понимает только на десятый раз! Вот ты и нарвался! По правилам тебе следует всыпать ещё столько же, но дебила можно иногда и простить. За свою глупость ты и получишь эти следующие двадцать плетей!
    Даже в первый раз Вероника очень неплохо справлялась с новым для неё «инструментом». И, хоть её ударами недоставало хлёсткости, она не могла ударить так, чтобы боль пошла «гулять» в глубине, но всё равно словно жидкий огонь растекался по Олежкиной коже, совершенно измочаленной, едва не лопающейся на раздувшейся, распухшей попе.
    По окончанию порки девки пошли провожать Веронику, об Олежке почти что забыли, и он смог несколько отлежаться, не будучи в состоянии сколь-нибудь шевелиться.
    После ухода Вероники он вновь был отстрапонен всеми тремя подругами, именно в таком лежачем положении, на животе, но после куни его погнали на кухню, где цепочкой привязали к ножке стола. Девчонки решили ещё позабавиться. Они кидали ему сухарики или кусочки вяленой рыбы, которые он должен был ловить ртом, и за каждый промах крепко стегали плетью. А так как поймать такой кусочек было почти невозможно, да и сами они старались перебросить дальше, то вся спина у него оказалась исполосована, а потом его заставили эти кусочки собирать с полу ртом.
    Время шло. Девкам наскучило забавляться, и не зная, что дальше делать с ним, Лера вдруг сгребла со стола всё там лежащее, велела Олежке лечь на стол на спину, а ноги прижать коленями к груди, наручники же были перестёгнуты так, чтобы он руками обхватил ноги. Он и оказался лежащим так, что его поясница была на самом-самом краю стола, а попа задралась несколько вверх. Лера снова одела страпон, и стоя смачно вытрахала его в таком положении. Марина с Женькой видимо, к Олежкиному счастью, уже насытились, и ему было позволено лечь под столом.
    Жутко болела, горела, саднила попа. Эта боль несколько гасила внутреннюю боль от унижений, ненадолго отвлекая. Он втихомолку плакал, стараясь не показать, чтобы случайно не рассердить своих не в меру вспыльчивых хозяек, и в особенности Леру. Так прошло около получаса. На улице вновь прошёл короткий, но сильный ливень, клубились тучи, где-то невдалеке грохотал гром. Но грозу пронесло стороной, и вдруг в прихожей раздался звук домофона. Сомнений не было: это наверное пришла новая госпожа.
    Лера сильным рывком выдернула Олежку из-под стола, за волосы приподняла его голову.
    — Если снова случится что-то как в прошлый раз, пощады не жди! Сейчас придёт госпожа Лиза, и чтобы встретил её с подобающей покорностью! Сделаешь чего не так — жалеть уже не будем! — и она побежала открывать.
    Лиза оказалась девушкой среднего роста, может быть чуть-чуть постарше Марины с Женькой. Первое, что сразу кинулось в глаза — это очень крепкое, даже мощное её сложение. Широкий торс, мускулистое и в то же время подвижное тело с быстрыми сильными движениями, очень крепкими, кажущимися даже толстыми икрами с мелкими кудрявящимися колечками волосков, резко переходящими в стремительно расширяющиеся кверху бёдра, налитые, даже шире Женькиных. Хотя ноги и казались несколько коротковатыми. Высокая грудь и могучие плечи, короткая шея и в то же время изящная голова — всё это придавало ей некоторую тяжеловесность и женственность одновременно, без вульгарности как у тех же Леры или Марины. Чёрные как смоль недлинные волосы были распушены вширь как шапка. Тёмно-смуглая как у цыганки или кого там ещё кожа имела нежно-матовый, «молочный» оттенок. Брови были очень густые и толстые, они шли почти что одной линией, от виска до виска, что придавало её лицу чересчур серьёзное, даже хмурое выражение, но при этом не столь бросался в глаза её довольно крупный и длинноватый нос, под которым, над верхней пухлой губой едва приметной тенью шёл тоненькой ниточкой почти незаметный пушок. Под широкими, как у Леры, ресницами полускрывались антрацитовые глаза, совершенно загадочные: в одно и то же время они казались и огромными, и не столь большими, может благодаря полуприкрытым ресницам, а главное, создавалось впечатление, что находятся они где-то чрезвычайно далеко, глубоко, при том, что были совершенно снаружи — это как в очень глубоком тёмном колодце вода кажется далеко в глубине, тогда как он почти полон; или совершенно наоборот, когда вода далеко в глубине, но кажется совершенно близко. Так и её глаза, бархатные, словно подёрнутые дымкой, обманчивым туманным флёром, будто находились в неизмеримой дали, одновременно будучи рядом, глубокие и томные. Но главное, в её взгляде не было высокомерия, той холодной презрительной жёсткости как у остальных девок, бездушно и жестоко осматривавших и оценивавших Олежку как вещь или скотину на базаре, и как его лучше использовать, грязно обсуждая его «прелести», достоинства и недостатки. Не было того издевательского духа, она скорее смотрела на него с некоторой частью жалости, особенно когда взгляд её падал на его исполосованную попу. Какая-то незримая нить потянулась от неё, и Олежка чуть даже не телесно почувствовал шедшее к нему тепло. Он чуть не забыл, что следует поторопиться. Жгучий удар цепочкой вернул его в действительность.
    — Чего развалился? — услышал он над собой хриплый прокуренный голос Леры, и цепочка несколько раз впилась в его попу. — Что следует делать?!
    Олежка подполз к ногам Лизы, облизал её босоножки. После поцеловал подставленную стопу, хоть и несколько широкую, но изящную, пососал большой палец на ноге.
    — Здра… — начал он, и тут же в ужасе похолодел от нечаянно вырвавшегося, и сразу ж поспешно поправился. — Я хочу услужать госпоже Лизе!
    Но было поздно. Лера услышала неосторожно вырвавшийся звук, и цепочка загуляла по Олежке.
    — Да он не просто дебил, это целый идиот! Что ты сказал? Ты хотел сказать «Здравствуйте»? То есть, ты ставишь себя на одну ступень с госпожой?! Это? Да знаешь ли, что тебе должно быть и будет за это?! Всё, девчата, берём его! Сегодня плётка порезвится всласть!
    Но, как только девки поволокли его, кричащего и умоляющего его выслушать, Лиза резко выбросила руку вперед и помахала ладонью.
    — У меня нет времени ждать, пока его будут наказывать! Я забежала ненадолго, попробовать новое мясо и сразу бежать! Дела! Не могу сегодня развлекаться до вечера! Да, он допустил невнимательность, что говорит, что в это время он думал о чём-то другом, а не о том, как следует выражать почтение госпоже! Такой раб должен быть строго наказан! И сделаю это я сама, а потом, когда уйду — драконьте его столько, чтобы понял, как надо себя вести!
    Лера за волосы задрала Олежкину голову, ткнула ему в лицо кулаком.
    — Второй раз, и уже вторая госпожа за какие-то сутки спасает тебя от хорошей бани! Гляди у меня, сегодня тебе не уйти от плетей! Хоть сейчас тебя и выдерет госпожа Лиза, но после её ухода мы очень долго будем рассказывать тебе сказ про сидорову козочку! Ладно, Лиза, бери его, и засунуть в его башку столько ума, пока рука не устанет!
    Лиза, намотав на ладонь короткую плеть, свитую из множества тонких проводков, слегка вразвалочку на своих крепких, очень сильных ногах, пошла в маленькую комнату, держа за цепочку Олежку. Тот, неуклюже подпрыгивая, шёл следом на четвереньках, стараясь не отставать от госпожи.

    Продолжение следует…

  10. Освободившийся раб.

    В маленькой комнате, чтобы избежать унизительного насилия, чтобы его грубо и больно не хватали и не волокли словно предмет, Олежка сразу же сам начал взбираться на кровать, приподнял тело и дал подсунуть под себя подушку. Слегка поёрзал и подставил попу, тихо плача.
    — Ты взгляни, какой уже послушный!
    — Надрессирован уже! Боится!
    — Есть страх — не надо убеждения!
    — Плётка лучше всякого воспитателя! — пересмеивались девки. На всякий случай Лера села ему на голову, а Марина прижала ноги. Лиза расправила и растянула плётку, разделённую на конце на две коротенькие «косички», отступила на шаг и слегка отставила назад правую ногу. Короткий взмах, и снова, как несколько часов назад, Олежка забился и задёргался от волны прошедшей по телу огненно-жгучей боли.
    Лиза хлестала короткими и резкими, довольно частыми взмахами, с такими же резкими и сильными быстрыми протяжками, так что даже эта коротенькая плётка в её руках что называется, «пробирала дальше самого нутра». Другим девушкам явно нравилось смотреть, как у Олежки поперёк попы один за другим вздуваются багрово-красные, налитые кровью рубцы, их это заводило. Лера даже вздрагивала и тёрлась промежностью об Олежкин затылок. Сам он после каждого жалящего удара подбрасывал попу насколько это представлялось возможным, перебирал бёдрами и завывал в подушку. Стоявшая несколько сбоку и позади от Лизы Женька сама поддёргивалась телом, словно в такт чужим движениям тоже представляла как кого-то бьёт, или предвкушая, как через некоторое время сама будет терзать плетью это беззащитное тело.
    Стеганув Олежку пятьдесят первый раз, Лиза остановилась, переводя дыхание.
    — Думаю, хватит. Можно было бы потом и продолжить воспитательную работу, но… Время, время! Внутри-то он хоть достаточно чистый?
    — Вчера делали ему клизму. Потом, правда, задали немного корму, так что размышляй сама, — отвечала Лера, слезая на пол. — А воспитание мы продолжим, пусть он не горюет!
    — Думаю, клизма и сейчас не повредит. Где бы лучше сделать, здесь или около туалета?
    — Где тебе нравится! Я ему вчера прямо там зажала башку между ног, и промыла полной клизмой! — хохотнула Марина.
    — А что, тоже метод! Даже интересно! Есть там где подвесить аппарат?
    — Клизму я или кто ещё подержат, а кто-нибудь другой из нас воткнёт! — отозвалась Женька.
    — Я и поставлю, и помогите кто хочет! — заключила Лиза.
    — Ну ты, разлёгся! Или добавить? — Олежку рванули за цепочку, сдёрнули на пол, и подхлёстывая этой же цепочкой, потащили к туалету. Там, едва он повернулся задом к унитазу, Лиза слегка подоткнула подол своего недлинного платья, расширявшегося ниже талии пышным облаком складок и сборок, и с такой силой зажала его шею между своими бёдрами, что у Олежки потемнело в глазах. В это время клизму уже наполняли в ванной, и ещё через пару минут Женька подала Лизе густо смазанный наконечник.
    — Где тут у нашего цыпочки «глазок»? — захохотала она. — Рыбка нырь!
    Лиза вставила наконечник клизмы Олежке в попу очень быстро и аккуратно, так что и вздрогнул он от ощущения в себе постороннего предмета уже тогда, когда девушка пустила воду. А делать такие процедуры та видимо где-то училась: придав наконечнику нужное положение, она так впускала воду, что она проходила в Олежку прямо вглубь, почти не скапливаясь в каком-то одном месте, а сразу растекалась по его кишечнику, не причиняя излишних неприятностей. И только на последней минуте он стал слегка пританцовывать, еле-еле удерживая воду в наполненном до предела животе.
    — Смотри, прольёшь хоть капельку, так получишь сверх того, что уже тебе будет! — раздался грозный Женькин окрик. Но почти в этот момент вода в клизме закончилась, Лиза извлекла наконечник и почти что с силой усадила Олежку на стульчак. Из его попы с шумом хлынула вода. Далее всё шло как обычно: его проверили на остаток воды в животе, снова зажав голову между ног и пошевелив в попе наконечником, велели подтереться, и погнали обратно в комнату, где он остался наедине с Лизой.
    Лиза, не теряя времени, быстро сняла с себя всю одежду, но вместо того, чтобы одеть страпон, к чему был готов Олежка, она села на краю кровати, раскинула ноги и потащила его к себе. Олежка сразу заметил, что и на внутренних сторонах её бёдер, особенно в самом верху, густо росли коротенькие тёмные волосы, резко выделяющиеся на её смуглой коже, вьющиеся крутыми колечками, и сбегающие кзаду, а на самом низу её попы они были ещё длиннее, и такие же кудрявящиеся. На лобке у неё волосы, также кучерявые от природы, спускались почти что локонами. Его просто скрючило внутри. Взять в рот — у этой вот волосатой обезьяны? Но ведь иначе — порка!… Придётся подчиниться!
    Девушка взяла Олежку за ошейник, притянула к себе вплотную, второй рукой отстранила волосы с лобка, и прижала его лицом к объекту его работы.
    Лиза оказалась аккуратной и чистоплотной девушкой. Она явно регулярно и часто мылась с каким-то устраняющим запахи мылом, носила ароматизированные прокладки, и потому естественные запахи если и ощущались, то лишь при самом тесном соприкосновении. Эта её волосатость, поначалу вызвавшая у Олежки сильнейшее отвращение, как-то сразу ушла из его внимания и восприятия, и он приник ртом к её губкам, не источающим вони, чувствуя лишь солоноватый привкус. Трепеща по ним своими губами, он запускал к ней вовнутрь язык, потом немного, слегка касаясь, обошёл им её клитор. Девушка очень скоро несколько раз, толчками, вздрогнула, длинные судороги прошлись по её телу, она ещё крепче прижала Олежку к себе лицом, и через несколько секунд, с протяжным постаныванием глубоко вздохнув, ослабила хватку. Передохнув с минуту, Лиза перевернулась, опёршись на кровать грудью. По самому верху её выпуклых как мячики ягодиц, вдоль щели, также с обеих сторон шли дорожки коротеньких волосков колечками, внутри они были несколько длиннее и кудрявее, как это нередко бывает у женщин южной и восточной крови. Сами ягодицы тоже были покрыты совершенно крохотными, однако резко заметными колечками волосков.
    Олежка, не дожидаясь окрика, коснулся языком края её щели, сначала с одной, а потом с другой стороны, и так попеременно начал облизывать, заходя всё глубже и глубже, облизал вокруг дырочки, и начал мелко и часто касаться кончиком языка самой середины. Лезущие в рот волоски хоть и внушали некоторое омерзение, но зато не было вони, Олежку почти не тошнило. Лиза приподняла попку и прогнула спину, слегка извиваясь, и опять очень скоро по всему её телу волнами пошла томная дрожь. Она негромко вскрикнула, и стала поворачиваться.
    — Не ожидала! — со слегка насмешливой улыбкой произнесла она. — Думала, сделаешь тяп-ляп, только бы отстали, и опять придётся сечь. Ну, что там у нас следующим номером? Ложись! На спину, а руки закинь назад! С этими словами Лиза обтёрла себе промежность и попку влажными салфетками, и села на колени между Олежкиных ног, опираясь ему на бёдра, но почему-то не торопясь одевать страпон. Вместо этого она вдруг взяла Олежку за член, стала теребить его пальцами. Затем всё быстрее дёргать взад-вперёд, то одной то другой рукой, засунула палец ему в попу, поводила там взад-вперёд, потом стала вкруговую поглаживать по животу. Снова вставила в его дырочку палец, но уже целиком, что-то нащупывая в глубине и нажимая там. Дикое напряжение и постоянный страх сделать что-то «не так» и быть выпоротым постепенно стали покидать Олежку. Понемногу отошёл панический животный ужас, который он испытывал перед девками, и перед Лизой тоже, ещё несколько минут назад. Единственно, что мешало тому, чего хотела добиться Лиза — это сформировавшееся стойкое отвращение к женским половым органам, и бросая взгляд на неё, на её живот и ниже, у него не возникало никаких ассоциаций кроме как с последней поганью. Видимо, она заметила это, потому что велела ему задрать голову, а сама села на его бёдра и продолжала дрочить, а теперь ещё и тереться своими ляжками об его ноги. В конце концов природа дала своё. Его член начал постепенно напрягаться, расти и твердеть. Увидев, когда он затвердел до максимума, Лиза рывком прыгнула вперёд, приставила его конец к своей щёлке, и со сладостным постаныванием резко села, опустившись на Олежку. Тот в первую секунду закричал: кожа на конце его члена стала заворачиваться вниз и куда-то вовнутрь, очень больно рвались какие-то связки, и в следующие секунды он ощутил какое-то натирание словно по открытому мясу. Лиза быстро, как вскачь, приподнималась и опускалась на нём, а у него от этих новых неприятных ощущений член едва не смяк. Но через несколько следующих Лизиных движений он опять набрал былую твёрдость, а она, сжимая его пальцами у самого корня, не давала ему упасть.
    Так продолжалось несколько минут. Вдруг девушка что-то почуяла. Она быстро соскочила с его члена, не давая смягчиться окутала его лежащей на кровати салфеткой, и продолжила дрочить. В следующий миг Олежка почувствовал, как у него что-то неудержимо вырывается оттуда, и несмотря на салфетку, по стволу течёт какая-то липкая склизская субстанция.
    — Вытирай хорошенько! Будет на покрывале хоть пятнышко — с тебя сдерём всю шкуру! — Лиза сунула ему в руку остальные салфетки.
    Олежка, ещё плохо понимая что произошло, начал вытирать насухо свой член, боясь на него посмотреть. Закончив полностью, всё-таки взглянул, и обомлел: на конце его кожа ушла куда-то, была то ли стянута вниз, то ли завёрнута вовнутрь, будто «кожа под кожу», а сама головка, ничем не прикрытая, имела розоватый цвет, и было так неприятно видеть это оголённое место, а главное, и сами ощущения были очень неприятны, касаться до неё было просто невозможно. Он стал стараться выправить и затянуть обратно кожу, но Лиза сильно ударила его по рукам.
    — Не смей! Так должно быть! Всё равно в следующий раз станет так же!
    О каком «следующем разе» она имела в виду, Олежка разумеется не заикнулся, а Лиза, откинувшись назад и упёршись руками позади себя, часто и отрывисто дышала. На неё вдруг нашла охота поговорить.
    — Знаешь, это был первый в моей жизни реальный секс с парнем. До этого я трахалась только со своей сеструхой. Вообще-то зовут её Жанна, но мы часто для краткости называем её Янкой, это стало как её второе имя. Она меня несколько лет назад и лишила девственности, почти насильно, и с тех пор у нас началась… Ей сейчас двадцать восемь, она уже два раза сбегала замуж, но мужики от неё убегают. Ей хочется трахать их в жопу страпом, далеко не все этого позволят. Жила с каждым месяца по полтора. Так что большей частью мы трахались с ней. Сначала только она меня, а потом уже и я стала одевать страпон. Мне почему-то больше всего понравилось пихать ей в жопу, но ей с собой этого не позволяю. Вот мы так и попеременно — то она «мужем», то я. Иногда она за деньги нанимает пидорёчков, тогда за небольшую доплату после неё могу порадоваться и я. Правда, только один раз. Она их у себя часа по три волохает. А больше часа — уже и цена растёт. Часто так хочется хорошенько отхлестать этих проституток с яйцами! Им лишь бы какие-то гроши поиметь! А отдаться под порку — это у них самая дорогая услуга, всыпать ему десять ударов — сто баксов минимум! Больше десяти — за каждый следующий удар плати всё больше и больше! Да ещё и чем бить! Я с одним сделала штуку! Выстрочила ему всю жопу, а потом за шиворот, и пендалем на лестницу, без штанов! А штаны — в окно, нехай внизу шукает! — Лиза хохотнула. — Знаешь, я ожидала увидеть тебя совсем не таким… Ладно, переворачивайся! Вздёрни попку, рачком, рачком! — и Лиза стала пристёгивать страпон.
    Олежка механически повернулся, занял позу и расставил пошире колени. Тупо дёрнулся, когда в его «глазок» упёрся конец довольно толстого страпона, который, больно раздвигая сфинктеры, стал входить в его дырочку. Лиза нажала сильнее, качнулась несколько раз, и навалилась в полную силу, притягивая его к себе под живот. Олежка закричал от резкой боли, но страпон уже провалился в него, и начал ходить вверх-вниз. Опёршись ладонями ему на голову, Лиза то быстрыми прыжками мелко и часто, то делая неторопливые длинные фрикции, иногда вертя тазом, начала наслаждаться. Олежка сперва воспринимал это безучастно, но затем, совершенно бессознательно, начал подмахивать попой, особенно когда Лиза погружала страпон на всю его длину так, что прижималась к Олежкиной попе, и тогда её довольно длинные волосы на лобке щекотали ему копчик и чуть ниже. Несколько таких его встречных движений буквально взвели девушку. Она с какой-то прямо-таки яростью схватила его за плечи и засосала ему пол-затылка, словно целуя взасос долгим и страстным поцелуем. Сделала ещё несколько мощных фрикций, каждый раз словно сливаясь с ним телом, то одной то другой рукой нашлёпывая его по ягодицам с боков, и вдруг задёргалась с воющими стонами, изгибаясь как кошка. Потеряв контроль над собой, она впилась зубами в его затылок. Олежка почувствовал, как обильные струи её слизистых выделений потекли по его попе и по ногам.
    Сделав ещё пять-шесть толчков, Лиза выдернула страпон из Олежкиной попы и со сладостным стоном растянулась на кровати. Смачно шлёпнула Олежку по попе, приказывая ему лечь. Словно даже и не госпожа, она приобняла его.
    — Вот не ожидала такого чуда! Ты талант! Не знаю, что у них было раньше, но когда я стала приходить на наши собрания, до тебя здесь побывали на несколько дней два каких-то имбицила. Один даже читать не умел! Никак было не вдолбить простейшего, не могли понять и что такое «госпожа»! Пороли — чем только не! Как и где следует вылизать, это для них было недосягаемо! Я думала, мы их, сначала с одним, а потом с другим, запорем насмерть! Ладно ещё, вдули им страпиков, потом отвезли на то же место, где и познакомились!
    Олежка лежал открывши рот. «И ты тоже? Избивала тех дурачков?» — чуть не вырвалось у него. Разумеется тоже, они же все здесь как один, надо и так догадаться! Но Лиза заметила, как у Олежки на секунду напряглось горло, как при желании что-то сказать.
    — Ты хотел чего-то спросить?
    — Нет-нет, зачем, что вы, госпожа Лиза! — со страхом прошелестел он.
    — Я же вижу, когда кто-то хочет начать говорить! Не ври госпоже, а то будет хуже! Что хотел сказать, когда был разговор о тех придурках? Быстро отвечай, или выдрать?
    — Простите, госпожа Лиза, я нечаянно… Просто… как-то само по себе… Вы… тоже?
    — Что — «тоже»?
    — Ну… пороли… Тех, глупых?
    — А как же! Но теперь скажи, откуда у тебя взялась такая наглость — спрашивать про такое у госпожи? Даже думать о том, что это возможно вообще? Что сейчас должно случиться, как ты думаешь? Это уже по нашим понятиям, за такие мысли раб должен быть строго наказан! Теперь готовься!
    — Умоляю! Госпожа Лиза! Не наадоо! — Олежка забился в слезах. — Я совсем-совсем нечаянно, больше не буду!
    — Здесь не детские ясли! Если с тех придурков тоже был спрос, то подумай, какой должен быть с тебя! Ложись на живот, если не хочешь, чтобы пришли тебя держать, и тогда уже ты получишь втрое! Кстати, если бы ты начал отпираться, будто б не собирался ничего говорить, твоё наказание было бы намного сильнее! Ну?! Ждать не буду, ещё секунды, и позову держать тебя!
    У Олежки несколько отлегло. Он думал, что сейчас его скрутят, будут держать грубо и больно, и дадут может сто, или даже больше ударов, да и какой ещё плёткой, тогда как попа у него ещё горела и болела внутри после того, как менее часа назад его высекла Лиза. Теперь она будет снова… Всхлипывая и подрагивая телом, он приподнялся, когда госпожа запихнула под него подушку.
    — И — чтоб не вертеться и не дёргаться! Иначе позову держать! И всыплю больше! — она больно шлёпнула его по попе. В дверях в это время маячили рожи остальных девок, но Лиза сделала им останавливающий знак рукой.
    Первый же обжигающий удар просто подбросил Олежку словно удар током. Он заизвивался, задёргал ногами, подпрыгивая на кровати. От следующих двух слегка развернулся набок.
    — Э, так не пойдёт! Привязать не получится, придётся держать! — подскочила Женька. Она вскарабкалась ему на ноги, больно встав на них коленями, Марина села Олежке на голову.
    После недолгой, но чрезвычайно бо’льной порки Лиза взяла Олежку за волосы и снова потянула к себе между ног. Надеясь что она замолвит за него слово, чтобы его не стали слишком сильно пороть за то нелепое «Здра…», он старался доставить госпоже максимум удовольствия. Особенно ей нравилось, когда он касался кончиком языка у самого-самого низа попы, и проводил им по кончикам растущих там кудрявых волос, шевеля их. В такие моменты по её бёдрам проходили волны мелких судорог, она постанывала и извивалась. Кончила она совершенно неожиданно даже для себя — трясясь вся, даже ничего не осознавая, с такою силой сжала бёдрами Олежкину голову, что ему показалось, что вот-вот, и голова у него раздавится как под прессом. Ногтями издирая ему уши, Лиза возила его лицом по своему лобку, по губкам и внутренним сторонам бёдер, размазывая свои выделения, а он, уже помня обязанности, слизывал их языком.
    После краткого отдыха, ещё вибрируя от недавнего оргазма, госпожа приказала Олежке лечь на живот и подсунула под него подушку. Безучастно и покорно тот выполнил всё, терпеливо ожидая, пока она одевала страпон. И только когда пальцы девушки раздвинули ему ягодицы и густо смазанный конец страпона нащупал его «глазок», Олежка слегка дёрнулся и застонал. Снова боль, хоть уже и не настолько сильная. И почему-то вновь «что-то» заставило его начать подмахивать попой, что снова привело Лизу в восторг. Кончила она очень бурно, кусая и царапая его, а затем, отдыхая, всё не могла насладиться, засовывая то один, то сразу несколько пальцев в Олежкину дырочку.
    Наконец она стала собираться — время у неё действительно поджимало. На прощание она хлопнула и его по попе — «Увидимся скоро!» — и побежала в прихожую. Пока подруги провожали и прощались с ней, Олежка словно в ступоре оставался в той же позе, как его оставила госпожа.
    Не прошло и минуты после того как за Лизой закрылась дверь, в комнату все разом ввалились девки. Следом за всеми шла Лера, неся в руках плётку — грубую самоделку из трёх резиновых жгутов толщиной с палец, с коническим утолщением на одной стороне, и небольшим колечком на другой — такие резинки продавались в отделах снаряжения для дайвинга. За эти колечки жгуты были связаны вместе шнуром, и свободно висели на коротенькой палочке.
    — О, ты уже готов! Значит понимаешь, что должен быть наказан! — Женька с силой заправила под подсунутую под Олежкин живот подушку его руки, а сама села ему на ноги. Вопреки ожиданиям, первой пороть его стала Марина, Лера оседлала ему голову.
    — Девчата, вам не кажется, что мы что-то слишком уже цацкаемся с ним? — уже своим звонким голосом, а не тем грубым и хриплым, каким она кричала со злостью, начала Лера. — Думаю, сейчас следует всыпать ему по тридцать пять горячих, а то он что-то слишком часто стал забывать кто он, и где и с кем находится!
    — Можно бы и побольше! Засеять кой-какими хоть мозгами его башку!
    — На сей раз хватит и тридцати пяти, а потом уже или будет помнить, или напомним так, что следующего раза не захочется!
    Марина сделала шаг назад и слегка хлопнула плетью Олежке по спине. Провела по попе и бёдрам, а затем, крутанув ею над головой, с хлёстким щелчком прошлась поперёк его ягодиц. Он вскинулся с такою силой, что едва не сбросил с себя держащих его девок. Боль оказалась просто чудовищной. Нет, эта плётка не портила кожу, ощущения от ударов ею были другими. Они напомнили удары твёрдым предметом, и боль пронизывала мышцы на всю глубину, а на поверхности, хоть сперва и обжигала, но затем оставалась тупой и сильной, держащейся очень долго.
    — Тпр-р-ру-у! — рявкнула Женька. — Ты что, добавки захотел! Лежать! Место! — она захохотала, рассматривая, как расходятся и расплываются по Олежкиной попе три громадных фиолетовых синяка. — Сразу видно, до нас твоя задница ни разу в жизни не пробовала ремня! Плохо! Боль надо уметь терпеть! В Спарте специально закаляли на неё с самых ранних лет! А ты всю жизнь провёл под маминой юбкой, малыш! Будем исправлять!
    Марина вновь стеганула, ещё крепче. Олежку опять судорожно заколотило. После совсем недавних Лизиных порок его сильно болевшая попа была особенно восприимчива к ударам. Но девок это заводило ещё более. Через несколько ударов он вдруг ощутил на своём затылке какую-то сырость — сидевшая у него на голове Лера стала намокать, а затем и вовсе, слегка наклонившись вперёд, начала тереться клитором об него, часто перебирая бёдрами. Стоявшая на коленях Женька, не имея такой возможности, чесала себе ладонью по намокшим трусикам. Марина тоже истекала, но так как не могла трогать себя, вымещала это неудобство лютостью ударов, и когда её очередь подходила к концу, Олежка находился в состоянии почти что обморока. Поэтому Лера не сразу взялась за истязание. Она обильно обрызгала его попу и спину водой, перед этим выждав несколько минут, и только тогда начала отсчитывать удары по его уже совершенно почерневшей попе. Здесь уже наступила очередь Марины мастурбировать об Олежкин затылок; волосы сзади у него совершенно слиплись от выделений, а через полностью промокшие трусы девушки его прямо-таки заливало новыми и новыми порциями её соков.
    На последних ударах от Леры Олежка потерял сознание. Кое-как его быстро привели в чувство, Лера отсчитала последние три или четыре удара, но Женькина очередь несколько откладывалась — разумеется, девки не желали доводить дело до крайности. Олежке было приказано лежать в той же позе, на всякий случай цепочкой ему связали ноги. Во время его незапланированного «отдыха» кто-то из девчонок куда-то уходили, но примерно через час истязание продолжилось. Женька отнюдь не собиралась его щадить, наоборот, этот вынужденный перерыв сделал её ещё злее, и для пронизанной болью Олежкиной попы это было просто неимоверное испытание. Порка закончилась уже на грани новой потери сознания.
    Несмотря на раннее время после порки его приковали к ножке кровати, однако подстилки не дали, и чтобы не лежать на холодном полу, он был вынужден стоять на коленях, в позе раком. Девки опять ходили куда-то, и Олежка, не зная, остался ли он тут один, сделал попытку приподнять ножку кровати чтобы вытащить под нею наручники — очень хотелось в туалет. Но, как он ни бился, сделать этого не получилось. На шум вбежала Марина.
    — Ты чего затеял? Хочешь вытащить руки? — и плеть-«морковка» несколько раз полоснула по его спине. — Новую порку захотел? Скоро получишь!
    — Госпожа Марина, пожалуйста! Я просто очень хочу в туалет! Но умоляю, не бейте меня! Я уже не выдержу!
    Пригрозив ему грандиозной поркой на следующий день, она все же отвела его в туалет, постоянно хлеща плетью, но когда гнала его обратно, вернулись остальные госпожи. Через несколько минут Олежка был пущен в дело: разгорячённые недавним истязанием, девки яростно желали получить полное удовольствие. Хватать его за больные места доставляло им ещё больше радости, и потому он был отстрапонен каждой из них по два-три раза, и в разных позах. Затем его оттащили на кухню, швырнули ему одноразовую миску, куда были свалены несколько ложек совершенно холодной картошки, выжаренной с салом, и немного политые остатками борща — то, что они не доели сами в обед.
    — Блииин! — произнесла Марина, едва Олежка принялся за «трапезу». — Надо было ему корм покруче посолить! Было бы интересно! Ладно, в следующий раз восполним!
    Несмотря на голод, Олежка съел это месиво без аппетита, постоянно ожидая издевательств вроде того, как его заставляли есть горчицу. Но в этот час его хозяйкам было не до таких развлечений — они и так получили своего удовольствия сполна. Ему позволили набрать из унитаза воды в ту же миску, и досыта утолить жажду. А так как, по мнению девчонок, время было ещё раннее, они решили продолжить забавы здесь же, на кухне.
    Как и в тот раз, ему было приказано лечь на спину на столе и прижать к груди колени. Едва сдерживаясь от стонов — каждое движение отдавалось в жутко болевшей попе — он взобрался и лёг копчиком на самом краю стола. Из-за постоянной боли голова у него соображала медленно и плохо, указания он выполнял с опозданием или невпопад, девки злились, ругались, обзывая его придурком и дебилом, и очень больно стегали его в этом положении пластиковым прутом. Женька одела совсем новый для него, необычайно толстый страпон, заставила его облизать и обсосать его, и с силой погрузила игрушку в Олежкину дырочку. От дикой боли он подпрыгнул, ещё больше насаживаясь на ствол страпона. Женька только этого и ждала. Подхватив его под поясницу, сама в положении стоя, она стала притягивать его к себе, одновременно делая сильные фрикции.
    Ничуть не мягче обошлись с ним и остальные подруги. Им явно доставляло удовольствие причинять ему излишнюю боль, крепко сжимая его и без того болевшие ягодицы и постоянно находя причину несколько раз отхлестать по попе пластиковым прутом. Но зато и получали оргазм они очень быстро. И пропустив его на два круга, Олежку ударами пластиковых прутьев и цепочкой погнали обратно в комнату, где велели лечь на кровать. Лера ловко вспрыгнула сверху и села на Олежкино лицо, притягивая его к себе снизу. Не успевшие ещё уйти в другую комнату девки вдруг с удивлением стали разглядывать его член.
    — Ты только глянь! Как это мы лишь сейчас заметили! Несколько часов назад был ещё девственником, а здесь — явно в кого-то засунул!
    — С кем, кем… Понятно же, это с Лизой! Неужели она спустилась до него?
    — Разумеется, сама на него прыгнула! Конечно, это право госпожи, но из-за этого раб должен быть выпорот! Как искупительная жертва! Иначе такое всё же порочит звание госпожи!
    Олежка вмиг весь покрылся холодным потом. Он хотел крикнуть что не виноват, хотел упрашивать девок чтоб не били его. Но Лера лишь плотнее прижала его к своей пизде, и впиваясь пальцами в затылок, заставила глубже и сильнее засосать, одновременно шевеля внутри языком. Но Олежкина паника из-за угрозы поркой явно дало реакцию: осознавая, что начало творится у него внутри, девушка сильно возбудилась, и через несколько минут оргазм, сопровождающийся бурными излияниями, начал трясти её.
    Как только Лера слезла с Олежки и он получил возможность что-то сказать, Женька, упреждая его мольбы о пощаде, въехала ему здоровенную пощёчину.
    — Заткни свою дырку! Мы и так видим, что ты собрался устроить истерику! — вторая, а следом и ещё пяток пощёчин, ещё более могучих, заставили его смириться. Понятно, что умаливать девчонок, получающих кайф от чьих-то страданий, эти страдания не делать — было равносильно тому, как если упрашивать голодного крокодила отпустить пойманную добычу. Олежка заплакал, но от новых оплеух у него потемнело в глазах.
    — Заткнись, нюня! — Марина закинула ногу, садясь на его лицо. — Будешь хныкать, получишь втрое и больше!
    Олежке ничего не оставалось, как только послушно исполнять приказания госпожей. И, чтобы заслужить их снисхождение, он с особым тщанием постарался доставить им максимум удовольствия, сперва спереди, а затем, когда они садились на его рот своими попами, то зная уже предпочтения каждой из них, также облизал их анусы в соответствии с капризами той или иной госпожи.
    — Сегодня драть его некогда, да уже и незачем. А уж завтра с утра — быть те драну! — рывком за цепочку Лера сбросила Олежку с кровати, и жёстко схватив за подбородок, она врезала ему оглушающую затрещину.
    — Смотрите, даже не спросил за что и почему! Знает, что будет за такие слова! — и Лера «поправила» его с другой стороны такою ж пощечиной.
    Снова ему бросили подстилку, опять приковали к кроватной ножке и оставили одного. Как и в прошлые разы, девки занялись своим лесбийским беснованием. Сон не шёл к Олежке. В ужасе от предстоящей ему порки, он думал лишь о том, чтобы «инструмент» оказался б не слишком изуверским. Перед его глазами вставало, как он снова будет корчиться под ударами бича, тогда как и сейчас его попа представляла собой сплошное чёрное пятно, и любое движение отдавалось там дикой болью. Неожиданно вдруг к нему на ум пришла Лиза, почему-то как вселившая какую-то надежду. Олежка сразу отмёл это как случайно промелькнувшую вздорную мысль, едва не посмеявшись над собой…
    Сколько ему придётся пробыть в этом плену, какие издевательства выдержать, что было на уме у хозяек — знать было невозможно, да и были ли какие-то планы на сей счёт у самих госпожей? Он лежал и тихо плакал, стараясь только не привлечь их внимание, не рассердить.
    Неожиданно началась гроза, да такая, что казалось будто наступает конец света. Небо вокруг буквально полыхало от молний, сверкавших через каждые две-три секунды, раскаты грома глушились следующим ударом, каскады воды с неба готовы были весь город превратить в озеро. Ветер так сотрясал дом, что думалось, ещё чуть-чуть, и он разлетится мелкими кусочками…
    Но очень скоро это грозовое буйство ушло дальше, дождь, хоть и очень сильный, только ровно шумел. Потянуло холодком, но Олежка, хоть и совершенно голый и не прикрытый ничем, ушёл в забытьё под этот плеск дождевых струй. В уже третью ночь своего ужасного плена…

    Продолжение следует…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.